Стирание - Персиваль Эверетт

Я хотел сказать: “Рад за нее”, но это было бы лицемерием.

– Она графоманка, – сказал я. – Даже хуже. Графоманы хотя бы писать умеют.

– Да, фуфло, знаю, но за него платят. Это бизнес, Телониус.

Возразить было нечего. Я опустил трубку на рычаг и уставился на телефон.

* * *

И тут телефон снова зазвонил. Это была Лоррейн. Голос очень расстроенный.

– Что-то с матерью? – спросил я. – Лоррейн?

– Нет… Доктор Лиза…

– Что с Лизой?

– Ее застрелили.

– Что?

– Доктор Лиза мертва.

От растерянности я положил трубку. Внутри все похолодело. Казалось, сердце вот-вот выскочит из груди. Я с трудом вспомнил номер брата и набрал его.

– Билл, мне только что позвонила Лоррейн.

– Да, мне тоже.

– Увидимся дома.

* * *

Я часто пилю доски без всякой цели. Мне нравится сам процесс: запах стружки, звук вгрызающейся в волокна пилы, ручной или циркулярной. Могу часами отрабатывать скосы на фрезерном станке, вести резку под разными углами, множить груду конических ножек. Тянуло включить циркулярку и распустить доску, но надо было ехать в аэропорт. Надо было добраться до Вашингтона и выяснить, что имела в виду Лоррейн, когда сказала: “Доктор Лиза мертва”. Надо было встретиться с Биллом у матери и понять, почему там нет Лизы. Садясь в самолет, я не знал практически ничего. Если бы сосед по креслу спросил, зачем я лечу, пришлось бы ответить: “Не знаю”. Или: “Лоррейн сказала, что застрелили мою сестру”, и тогда сосед по креслу знал бы столько же, сколько я.

* * *

То, что предложение вообще можно понять, само по себе невероятно. Всего лишь звуки, соединенные в определенной последовательности, чтобы донести некий смысл. Однако смысл вовсе не обязан – и на деле не подчиняется – нашим намерениям. Эти звуки, выстроенные в особом и неповторимом порядке, никогда не меняются, но меняются постоянно. Даже если предложение безграмотно, смысл присутствует. Даже если не понимаешь слов, смысл присутствует. Даже если семантические связи самые общие или строго категориальные, смысл присутствует. Даже если язык высказывания нам незнаком, смысл присутствует. Смысл может быть внутренним, внешним, периферийным – без всякого пропозиционального содержания. Язык никогда не исчезает полностью, но способен создать иллюзию своего отсутствия, тем самым подчеркивая первенство смысла.

* * *

Парафразировать метафору невозможно.

Предположить, что Билл – гомосексуал, было нетрудно, даже если это не соответствовало действительности. Он любил проводить время в мужских компаниях, но искал в них совсем не то, что обычно ищут гетеросексуалы. Уже в школе я понял, что манерность не обязательно связана с сексуальной ориентацией. Наш учитель физкультуры, который выглядел и вел себя так, будто ест на завтрак исключительно железнодорожные костыли, был гей, и знал я это не потому, что он держал руки особым образом, не потому что заигрывал со мной или задерживался у душевой, когда мы мылись, а потому что однажды поздним вечером я увидел его на улице за руку с мужчиной. Первой реакцией был шок, но он быстро прошел. И тогда я понял, что просто ему завидую. Он казался на седьмом небе от счастья: держал друга за руку, наслаждаясь вечером. Мне страшно захотелось идти так же, как эти двое – за руку, только с девочкой.

Билл встречался с девушками, но каждый раз раздраженно и неохотно. Не знаю, что думали об этом отец с матерью. Если бы что-нибудь заподозрили, скандал был бы грандиозный. Оба довольно резко отзывались о размалеванных, переодетых в женщин мужчинах, разгуливавших по улице по соседству с отцовским кабинетом, но важнее другое: никто в то время не думал, что у людей бывают “сексуальные предпочтения”, отсутствовало само понятие. Геев отец почему-то называл аями. Откуда взялось это слово, мне так и не удалось выяснить.

* * *

Как-то я ехал на рыбалку по шоссе 395 к южному рукаву реки Керн[20]. Останавливаюсь перекусить на пересечении с 178-м. Разгар лета, только-только начинает смеркаться, и атмосфера немного зловещая – время, когда отовсюду выползает всякая странная публика. Сижу в кабинке, и официантка со следами былой красоты обращается ко мне “мой сладкий”, а в кабинке за моей спиной два парня болтают друг с другом по-французски. В дороге лучше всего есть, не думая о вреде здоровью, иначе останешься голодным. Ковыряю вилкой то, что в меню называлось жаренной в панировке куриной грудкой, и не могу обнаружить ни грудки, ни панировки, хотя что-то действительно пожарено. В этот момент в ресторан с шумом вваливается пара упырей – жилистые, в сетчатых бейсбольных кепках, с лицами, не тронутыми интеллектом. Слух у обоих чуткий, и, хотя определить, какой именно язык доносится из кабинки за моей спиной, им не под силу, сразу понимают, что “инасраный”. Усевшись за стойкой, они недобро поглядывают в сторону французов, потом не выдерживают и подходят к ним.

– Вы че, голубцы? – спрашивает более худой и высокий из двух.

– Голубцы? – переспрашивает один из французов.

– Ну, гомики, – поясняет второй – с длинными ногтями, дремучий, ходячий рассадник бактерий.

– А, гомики, – говорит француз. – Oui.

– Уи, – первый упырь смотрит на второго и усмехается. – Пойдем выйдем, мы вам наваляем.

– Я не понимаю, – говорит второй француз.

Видимо, второй упырь начинает на него наступать. Я это понимаю по встревоженному лицу официантки и по тому, как она выкрикивает, что ей не нужны неприятности.

– Пошли, пидоры. Или зассали? Двое на двое. Все по чесноку.

– Вообще-то двое на трое, – говорю я. И отправляю в рот наколотый на вилке кусок.

Первый упырь идет посмотреть, кто это там вякнул, потом, смеясь, говорит приятелю:

– По-моему, мы этому черножопому не понравились.

Пока я жую, стараюсь вспомнить все психологические понты, которыми овладел, когда был щуплым подростком.

– Ты тоже пидор? – спрашивает упырь.

Жестом даю понять, что отвечу, когда дожую. Он слегка озадачен, и на сотую долю секунды в его глазах возникает испуг.

– Возможно, – говорю я.

– Тоже махаться хочешь?

Махаться я не хочу, но, по сути, мы уже машемся. Я говорю (и до сих пор вспоминаю об этом с гордостью):

– Окей, махаться так махаться. Но учти: это одно из самых важных решений в твоей жизни.

Я явно перебираю с понтами. С перепугу упырь приходит в ярость, отпрыгивает назад и требует, чтобы я встал. Теперь уже у меня сердце уходит в пятки: неужели придется делать то, в чем я никогда силен не был, – орудовать кулаками. Я встаю – не то чтобы совсем хлюпик, но явно не крупнее этих двух. “Вы тоже вставайте”, – кричит