Стирание - Персиваль Эверетт

– “По небу раскатился вой. Такое случалось и прежде, но теперь его не с чем сравнить”[9], — сказал он.

Его слова не произвели на меня особого впечатления, но свидетельствовали о психической неуравновешенности и предельной степени взвинченности того, кто их произнес. Гимбел явно находился в привычном для себя состоянии постмодернистского аффекта. За спиной тщедушного профессора, облаченного в кожаный бомбер, стояли Линда Мэллори, изнывавшая от сексуальной неудовлетворенности, и три интеллектуально-бездомных доцента, которым не терпелось насладиться зрелищем мордобоя.

– В чем дело, Гимбел? – спросил я.

– Теперь его не с чем сравнить, – сказал он.

– Допустим. – Я спустился с крыльца, чтобы не привлекать к этому фарсу внимания персонала и постояльцев гостиницы. – Слушай, мне очень жаль, что тебе не понравился мой доклад, но, боюсь, ты его не так понял. Я про вас, ребята, не только никогда не пишу, но, честно сказать, даже не думаю.

Это его по-настоящему взбесило. Он обошел меня вокруг, на всякий случай сохраняя дистанцию, и пару раз даже ударил себя кулаком в грудь.

– Значит, ты презираешь постмодернистскую литературу, да? – сказал он. – Нам не хватило времени закончить то, что мы наметили, как любому авангардному течению.

Я посмотрел на его лицо в свете фонаря и луны, и отметил, что злоба не делала его ни уродливее, ни краше.

– А что вы наметили?

– А то ты не знаешь? Ты и тебе подобные перекрыли нам кислород.

– Я и мне подобные? – Этот выпад я решил пропустить. – Кислород перекрыли? Тем, что просто не обращали на вас внимания?

– Все вы. Ваша культурная среда. Ваше стадо. Ты лишь один из баранов.

– Ну, что ты городишь? Ты пьян?

Он продолжал кружить вокруг меня. Пара случайных прохожих остановилась у ворот поглазеть.

– Конечно, авангардное движение, достигшее своей цели, перестает быть авангардным. Его задача отвергать или разрушать устоявшиеся механизмы творчества, и значит, по определению, оно обречено оставаться незаконченным. Ты хоть понимаешь, о чем я говорю? Мы вымершие творцы вымершего искусства.

– Знаешь, в чем твоя беда, Гимбел? – сказал я, отклоняясь от него. – Ты и правда думаешь, что ахинея, которую ты несешь, исполнена смысла. Теперь, если позволишь…

Тут-то кукольный хемингуэйчик и попытался меня ударить. Я сделал шаг в сторону, увернувшись от его кулака, и, увлекаемый им, Гимбел улетел в куст азалии. Линда и другие творцы вымершего искусства бросились его поднимать. Я лишь пожал плечами, как бы извиняясь перед случайными зрителями, и направился к двери.

Привстав на колени, Гимбел, выкрикнул:

– Постмодернистская литература налетела и умчалась, как вихрь, а ты все прошляпил. И ничего-то тебе, Эллисон, не осталось, как только исходить ядом.

Я замер, пораженный тем, что этот человек пришел со мной драться из-за доклада, который едва ли был написан всерьез. Поглядев на них с высоты гостиничного крыльца, я сказал:

– Я не хочу умалять того, что ты делаешь, Гимбел. Мне глубоко плевать, что ты делаешь.

Гимбела с трудом поставили на ноги. Он расправил плечи и выпятил грудь.

– Я беру читателей за грудки и встряхиваю. Лишаю комфорта. Переворачиваю представления об истории, культуре и психологии, разрушая привычную связь между словами и вещами. Сталкиваю лбами язык и реальность. И все это играючи, без усилий, хотя постмодернизм, которому я отдал жизнь, и умирает.

Клака зааплодировала.

– Тебе сексом надо заняться, и как можно скорее, – сказал я, покачал головой и скрылся за дверями гостиницы.

* * *

1933 год. Эрнст Барлах[10] похрустывает костяшками пальцев, а на столе перед ним в чашке остывает чай. “В последнее время у меня все время болят руки”, – говорит он.

Пауль Клее[11] кивает, отхлебывает из своей чашки. Он тоже огорчен. Его только что уволили из Дюссельдорфской академии художеств.

– Они называют меня сибирским евреем.

– Кто? Писаки из Das Schwarze Korps[12]?

– Кто же еще? И жгут книги с нашими иллюстрациями.

– Меня они называют спятившим русским.

– В обоих случаях – в точку.

Эрнст смеется.

* * *

эккарт[13]: Знаешь, Адольф, у меня есть роман.

гитлер: Не томи, Дитрих.

эккарт: Я назвал его “Утро”. Главный герой, по сути, я сам. Непризнанный литературный гений, морфинист, который умеет справляться со своею сладкой зависимостью.

гитлер: Надеюсь, это так же мощно, как твой стихотворный сборник. В твоих стихах столько муки и подлинной красоты, что они пронзают сердце любого читателя.

эккарт: Меня просто бесит, что слава пришла ко мне благодаря переводу этого чертова норвежца. Я же ненавижу “Пер Гюнта”.

гитлер: Но ты преобразил его, и теперь он отзывается в каждой немецкой душе. В этом секрет его популярности. Перевод многому тебя научил. Благодаря ему родились твои патриотические произведения, в которых ты обличаешь истинную порочную суть евреев. Я буду вместе с тобой сражаться с этими троллями.

эккарт: Они уничтожат немецкую культуру, если их не остановить.

гитлер: Значит, мы их остановим.

* * *

эккарт: Я ein Judenfresser[14].

гитлер: Я тоже.

эккарт: До сих пор не укладывается в голове, что мы проиграли войну. Но вот эти мои брошюры объяснят нашему народу причины поражения. Самый страшный наш враг был не в окопах.

гитлер: Эта как называется?

эккарт: Эту я назвал “Иудаизм в нас и вокруг нас”.

гитлер: Мне понравилась “Австрия под звездой Иуды”.

эккарт: Похоже, она всем нравится. А брошюру “Это еврей” я отправил одному профессору, который вернул мне ее с припиской: текст полон ненависти. Я поставил его на место. Написал: “У нас говорят, что войну 1866 года выиграл немецкий школьный учитель. А мировую еще в 1914-м проиграл профессор”.

гитлер: Это он запомнит.

эккарт: Я задумал газету, еженедельник. Назову ее “Auf gut Deutsh”[15]. И вот еще что. Тебе стоит вступить в Общество Туле[16].

гитлер: Я уже вступил.

эккарт: Тогда давай вместе скажем его девиз.

гитлер и эккарт: “Помни, что ты немец. Соблюдай расовую гигиену”.

* * *

Эти зарисовки для будущего романа пришли мне в голову в самолете на обратном пути в Лос-Анджелес. Вдохновили лица придурков у входа в клинику сестры. Хотя, должен признаться, меня давно занимало то, как Гитлер относился к художникам: он напоминал мне многих моих знакомых, отстаивавших чистоту в искусстве. Но те лица, залитые ненавистью и страхом, жаждущие контролировать других, с картофельными глазкáми вместо глаз, с пеной у рта… В ушах все еще звучали их голоса, называвшие