Стирание - Персиваль Эверетт

любопытством – как на спектакль, участникам которого не хватало души и воображения. Вот и на поминальной службе они обратились к Богу, произнесли все заученные слова, и хотя бы Лоррейн полегчало. Потом мы вернулись домой и немного посидели на кухне. Точнее, посидели мы с Биллом – матери и Лоррейн он дал снотворное, и они быстро уснули.

* * *

Билл спросил, продолжаю ли я делать стулья.

Я ответил, что да. И наконец поинтересовался, почему не приехала Сэнди с детьми.

Он сказал, что они в Аризоне.

Билл спросил, когда у меня выйдет новая книга.

Я сказал, что веду переговоры с издательствами.

Он не спросил, о чем она.

Я снова спросил, почему не приехала Сэнди с детьми.

Билл сказал, что признался ей в том, что он гей, и она подала на развод. Забрала детей, дом, деньги – все. Теперь никто не хочет у него оперироваться, потому что все знают, что он гей.

Я спросил, как такое возможно.

Он сказал: “Это Аризона”.

Он сказал: “В сущности, это справедливо. Я лгал Сэнди пятнадцать лет. Подвергал ее жизнь опасности. Так она, во всяком случае, думает, и судья с ней согласился. Я перевернул у детей их картину мира, и пройдут годы, прежде чем они оправятся от потрясения. А могут никогда не оправиться. Правильно, что все у меня отняли. Я не могу смотреть детям в глаза. Я должен выплачивать больше, чем зарабатываю. И живу в Аризоне”.

* * *

Я сочувствовал брату. То, что он с таким пониманием отнесся к реакции жены и состоянию детей, произвело на меня сильное впечатление. Жаль только, что больше всего его угнетала не вина перед семьей, а необходимость выплачивать больше, чем он зарабатывает. Мать нуждалась в уходе, и я понял, что на помощь Билла можно не рассчитывать. Лоррейн была ненамного моложе матери, и, возможно, ей тоже скоро потребуется уход, а я что-то не припомню, чтобы у нее была другая семья. Все это ложилось на мои плечи. Я представил, как изменится моя жизнь, – и меня охватила дрожь, заныла голова, зачесалась шея. Сидя за столом напротив Билла, я уже мысленно паковал вещи у себя дома в Санта-Монике.

О, я несчастный! Безбожник, не нашедший той возвышающей лжи, в которую смог бы поверить. Жертвую собой ради близких, люблю не по зову души, а из чувства долга и – быть может, самое важное – пытаюсь дотянуться до сестры. Возникло чувство, будто я больше не волен распоряжаться своим временем: сплю, хожу и ем с включенным секундомером. В моем воображении я уже сказал матери, что скоро вернусь, взял отпуск за свой счет в университете, отвез мебель в хранилище, сложил чемоданы, сел на Локхид L-1011[25] рядом с ровесницей матери – восьмидесятидвухлетней старухой, летевшей в Джорджию на ежегодный съезд любителей роз, и поселился у матери с Лоррейн.

В гостиной было слишком натоплено, хотелось открыть окно. Я заварил себе чай и попробовал справиться с внутренним беспокойством. Прислушался к звукам старого дома – дома моего детства, дома, в котором мы не были чужими с сестрой. Билл спал. Мать и Лоррейн давно спали. Дом поскрипывал через определенные интервалы; я наконец уловил их ритм и стал считать его вздохи, жалобы и недовольства. Я подумал, что, возможно, уговаривать себя на переезд в Вашингтон и в этот дом пока еще рано, но отогнать эти мысли не получилось. После печальной исповеди брата de jure я все еще продолжал уклоняться от семейных обязанностей, но de facto меня уже мучило чувство вины, и значит, переезжать или нет было делом решенным, делом времени.

6

Втексте между абзацами, строками и даже словами могут стоять пробелы. Белые пятна текста, его контрформы, безусловно, являются частью повествования, несут на себе смысловую нагрузку, хотя чаще всего эта нагрузка ничтожна. Но что интересно: повествование всегда движется только в одном направлении – вперед, и контрформы движутся в фарватере. Пробел никогда не возвращает нас к предыдущему отрывку и не стирает уже прочитанного.

В сложившейся ситуации самым разумным казалось взять отпуск за свой счет. Поговорив с матерью, я убедился, что она действительно плохо ориентируется в происходящем, но не настолько, чтобы помещать ее в какую-нибудь богадельню. Она привыкла к своему дому, все в нем знала, знала Лоррейн, да и с Лоррейн в этом случае непонятно что было делать. Самым печальным было то, как буднично, без всяких эмоций я рассчитал, что через год мать, скорее всего, умрет и можно будет вернуться в Калифорнию. До чего же мне стало мерзко, когда я поймал себя на этой мысли.

* * *

Хуанита Мэй Дженкинс пришла на ток-шоу Кении Данстон. Популярная телеведущая выбрала “А жывём мы в гетто” для обсуждения в своем книжном клубе. На экране объятья, счастливые лица зрителей, потом гость и ведущая садятся рядом.

– Ниче так ты книгу накатала, подружка, – говорит ведущая.

– Спасибо, – говорит Дженкинс.

– Триста тысяч экземпляров продали, – произнося это, Кения качает головой и цокает языком.

Аплодисменты в студии.

– Я знаю, самой не верится, – говорит Дженкинс.

– Ох, и разбогатеешь, подружка! Книга – супер, но расскажи: как ты научилась вот так писать?

– Талантливая, наверное.

– Как пить дать. – Кения подмигивает в камеру, смех в студии. – Но прежде, чем мы поговорим о книге, расскажи немного о себе. Ты ведь, кажется, не из южных штатов, да?

– Нет, я из Огайо, родилась в городке Акрон. Когда мне было двенадцать, провела пару дней у родственников в Гарлеме. Столько всего увидела, что хватило на роман.

– Все персонажи такие узнаваемые и разговаривают прямо как в жизни! Честно скажу: я обалдела – это ж твоя первая книга. Где ты училась?

– Два года в Оберлинском колледже, потом переехала в Нью-Йорк.

– Любовь-морковь?

– А что, бывает иначе?

Смех в студии.

– Но не сложилось, – продолжает Дженкинс.

– Никогда не складывается.

– Это точно. Поэтому пошла работать в издательство. Посмотрела, как из рукописей делают книги, и подумала: а где книги про нас? Где наши истории? Ну, и написала “А жывём мы в гетто”.

Аплодисменты. Лица зрителей. Умиление. Улыбки.

– И попала реально в яблочко, – говорит Кения.

– Типа того.

– На фильм права уже куплены? – Кения снова подмигивает в камеру.

Дженкинс кивает.

– За мильоны?

Дженкинс смущенно уходит от ответа.

– Короче, кучу бабок огребла, да, подружка? – Кения шлепает гостью по коленке.

– А чем мы хуже белых? Нам тоже денежки пригодятся, – говорит Дженкинс.

Овации, одобрительный свист.

– Вот маленький