Стирание - Персиваль Эверетт

Вещь! Потом вижу: чёткая чёрная тёлка еще издали такая би-бип – снимает мазафаку с охраны. Я думаю: во сука, отжарить бы тебя. Пока возица с ключами у дверцы, подкатываю ближе и фигею – у тёлки весь фейс размалёван, прям боевой раскрас. Тут она меня видит, шыпит как змея, в руке перцовый баллон, ща брызнет. Сигаю в сторону.

– Остынь, куколка, – гаварю.

– Я тебе не куколка, – отвечаит.

– Я ж поглядеть тока, чё ты сразу.

– Поглядел – и хватит. Будь добр, отвали.

Ну не сука?

– Будь добр? – гаварю. – Ты откуда ваще? Из коледжа? Чем ты лучше меня?

– Ладно, – гаварит и дверцу распахивает. – Просто отвали. Без будь добр.

Пячюсь немного. Окей, типа.

Глядю, как она газует на своей крутейшей тачке и думаю: “Хуйсаси, тварь!”

Злоба такая, хоть вой. Весь мир воет. А мне чё нельзя?

ФРИ

Я вхожу, а мать сама тока припёрлась. Таскалась с сестрёнкой за продуктами. Глядю в сумку на столе, чё они там купили, а она сразу:

– Чё там забыл?

– Жрать хочу, – гаварю.

– Не начинай щас, сынок. Мне вам ужин приготовить нада, а потом ещё к сестре забежать.

– Чё теперь? – спрашывую.

– Да муж опять расходился, накостылял ей, – гаварит.

– Пусть пулю ему в жопу всадит, – предлагаю.

– Не смей так выражаца, сынок.

Ржу. Мать такая:

– Я серьёзно, Ван. И чтоб рядом с Тито я больше тебя не видила. Это добром не кончица, – и башкой трясёт чтоб позлить.

– Тито норм, – гаварю.

– Тито ванючка, – пищит сестрёнка.

– Заткни ибало, – велю.

Мать хрясь дверцой шкафа и вылупилась, в глазах огонь.

– Что ты сказал? Я не аслышалась? Или ремня тебе всыпать?

– Ага, попробуй. Лучше и своё ибало заткни, – гаварю и глядю ей прямо в глаза. Патамушта ненавижу. Патамушта люблю. Глядю ей в глаза, чтоб видила: я уже взрослый. – Не аслышалась, грымза, – гаварю. – Не ослышалась нихуя. Нехрена мной командывать.

– Господи помилуй, – шептит, а сама прям дымица вся. Прям так и хочет скавародку схватить и по лбу мне двинуть. Но нет, тока башкой трясёт.

– Поверить не могу, – гаварит.

– А ты поверь, сука.

Люблю.

Ненавижу.

– Ван, – пищит сестрёнка.

– Я в той комнате, – гаварю. – Зави, када пажрать приготовиш.

Иду в гостиную. Но и там слышно, как мать рыдаит, а сестрёнка её успокаиваит.

Врубаю телек, падаю на диван – весь просижманый, мазафака. Хочу такой, как у Клеоны с её мамкой. Клеона – сука, тварь продажная. Обнаглела вконец – вертеть жопой перед ниггамажором. Но я её приструнил: сунул разок и диваньчик их новенький кончем своим разукрасил. Запомнит, сука.

Глядю мульты, потом щёлкаю пультом, попадаю на “Могучих рейнджеров”. Дрянь канешна, но зависаю. Потом нахожу “Шоу Снуки Кейн” – жирная сука мелет как пулимёт, сто слов в минуту. Гости сплошные лузеры, я б вписался на раз. Снимают всю эту муть в Бербанке, за участие бабки платят – проверенная инфа. И из зала лезут с советами, лишь бы чё-нить вякнуть.

Мать зовёт на кухню. Иду, плюхуюсь за стол. Глядю в тарелку и такой:

– Чё за хрень?

– Рожки с мясом, – пищит сестрёнка. – Сухая смесь. Мы с мамкой вместе гатовили.

– Тада и в сортир спускайте вместе, – гаварю.

– Так, всё, умник хренов, пальцы веером распустил, нигга с полфига, – вскипаит мать и хватаит здоровый нож.

Сестрёнка бежит к ней, орёт: “Мама! Мама! Не нада! Пажалста, не режь Вана!”

– Пусть папробуит, – гаварю. – Ещё поглядим, кто каво зарежит.

Мать такая:

– Уйди с дороги, Дебелла.

– Нет, мама! Нет! Нет! – вапит сестрёнка.

– Всё, я пошёл, – гаварю и стул ногой атшвыривую. – Сами жрите это дерьмо, пока совсем жиром не заплывёте, мне пох.

Выхожу и дверью за собой хлоп.

Стою на улице, ночь. Копы с коптера светят лучом во дворы, и я думаю: сюда посветите, суки. Посветите своим сраным лучом, я хоть пойму чё делать. Потом думаю про мать. Я её ненавижу. Я её люблю. И про папку: хрен его знаит, где он. Может, в тюряге, а может, шлюх на панеле пасёт. Однохуйственно. Я всё равно его ненавижу. Бегу по улице типа как Форрест Гамп. Сам фильм я не видил, тока рикламу по телеку, но стока раз, что фильм можно не смотреть: как он чешет к тачдауну, и никто не может его завалить, или как сидит на скамейке и гонит про коробку шоколадных конфет. И я думаю: эй, я ж тоже шоколадная конфета в коробке. “Вот он я, Америка! – ору коптеру над башкой. – Открой меня! Узнай, какая во мне начинка!” Ненавижу своего папку.

Перехожу улицу у спортплощадки и вижу на светофоре ниггу на джипе. Подваливаю и встаю прямо перед ним в свете фар. Нигга щурица типа “чё за херня”, потом узнаёт меня и лыбица. Я тоже лыблюсь и ни с места. Он по газам – вжии, вжии – мотор рычит.

– Чё надо, мазафака? – гаварит.

– Тебя надо, нигга, – отвечаю.

– Отсосать хочешь, мазафака? – И глядит на ниггу, каторый рядом с ним в тачке. Оба ржут.

– Доставай, поглядю, – велю.

– Отвали, сука, – просит.

– Вылазь, – гаварю.

– Отсосёш в другой раз, щас некада, – гаварит и снова по газам – вжии.

Я ни с места.

– Дай хоть жопы попробовать.

Он пытаица меня объехать – но хрен.

– Уйди, нигга!

– Уйди меня, мазафака.

Сзади подкатывает другая тачка, сигналит. Нигга в джипе тоже сигналит. Та тачка выруливает на встречку и гонит мимо. Тут он выходит и дружок за ним. Он такой: “Чё за хуйня, нигга, в чём проблема?”

Подхожу вплотную, глядю в глаза: “В тебе проблема”.

Он оглядываица на дружка, тот джип сзади обходит. Пацаны на площадке побрасали мяч, облипили ограду и пяляца. Бью его в пупок, быстро, чтоб согнулся. Дружок чешет ко мне, получает ногой по яйцам, садица. Отдохни, мазафака, ты мне не нужен. Возвращаюсь к Джипу и теперь засаживаю ему по морде, чтоб тоже присел. Бэмц! Бэмц! Вламываю еще парочку – носяра в крошево, кровища фонтаном. Вся рожа в краске. Гляжу в его смазливые глазки и бэмц, бэмц – ставлю по фингалу на каждый. Пацаны с площадки чё-то орут, но я их не слышу. Нигга уже никакой. Лёг на асфальд, поливает его кровищей. Я ему:

– Ну чё, мазафака? Больше не будиш зарица на чужое? Отвяниш от Клеоны?

Молчит.

Пинаю его в бок – кровищей харкает.

– Я вопрос задал, нигга. Отвяниш или нет?

Мычит чё-то, но рот кровищей забит, не разобрать. Тут слышу над башкой копокоптер и даю дёру.

Чешу домой, валюсь на кровать в