Стирание - Персиваль Эверетт

Вобщим, приходим к ней, а там жирный хряк на диване дрыхнет, весь пивом провонял, дядя её. Она ржёт, пака мы мима крадёмся. А я такой: харэ ржать. Дядя ж здоровый, нахрен мне приключения на жопу.

– Не бэ, – гаварит Кесра. – Он ничё не зделает, даже если проснёца.

Попадаем к ней в спальню и она пихаит язык мне в глотку. Стаскиваю с неё свитер, а сисек-то под ним типа нет.

Я ржу: “Чё за херня. Ты ж плоская как доска”.

Сучка злица: “И чё теперь – не женщина?”

Целую её. “Ага, женщина она”.

Раздиваимся, я ложусь сверху и жарю её, жарюжарюжарю. Она, канешна, вопит, что больно и всё такое, но ей нравица. Точно знаю, что нравица, а то бы так не вопила. Ибу по первому классу. Потом встаю и штаны натягивую.

– Завтра опять придёш? – гаварит.

– Не, бэби, мне сюда никчему таскаца.

– А?

Верчу башкой.

– Подрасти сначала. Низя мне с тобой светица.

Не знаит, чё сказать и отходит к окну. Наконец, спрашываит:

– На понт берёш?

Я типа: включи мозг. А она мне:

– Нигга.

– И чё? – гаварю. – Сама тоже нихуя не женщина. Ибаца не умеиш.

Она в слёзы. Потом дядю зовёт. Мазафака в дрова, но жопу отодрал от дивана и чё-то бормочит.

– Ты кто? – типа.

– Конь в пальто, – гаварю и хочу пройти через его комнату к входной двери.

Тут этот хряк встаёт паперёк, и я вижу, что на нём пижама с клоунами.

– Давно себя видел, нигга? – гаварю.

– Ты о чём? – гаварит.

– В таком прикиде тока в цирке работать.

Тут эта сучка встаёт в проёме двери, вся такая жалейте меня, одеялом прикрылась. Хряк ей:

– Чё случилось?

А она такая:

– Он меня изнасилил.

– Чё за хуйня?

Тут он пытаица на меня бросица, грозит замочить, но я сигаю через диван – и уже у двери. Жирный ублюдок падаит и опракидываит банку с пивом.

– Ты у меня получиш, – хрипит.

– Это ты получиш, – гаварю. И глядю на Кесру. – Подарок в виде племянничка. Я в матку без промаха пуляю.

Кесра орёт:

– Я тебя ненавижу!

– А я тебя ненавижу, – отвечаю. – И чё?

Выбегаю из дома и ржу. Сначала бегу дворами – на случай, если у дяди пушка окажица. Выскакиваю на соседнюю улицу.

Мчу в бильярдную рассказать Тито и Жолтому про тёлку с её жирным дядей. Прямо вижу, как они угорают над моим рассказом. Уже темнеит, када сворачиваю за угол возле школы. Глядю: по дороге две фары ползут. Еле-еле. Это ищё кто, думаю, и узнаю джип. Из него нигги всей бандой выскакивают и ко мне. Я дёру. Нигги не отстают. Лезу на забор баскетбольной площадки. Кто-та хватаит за ногу. Лигаю и перемахивую через забор. Ныряю в тень, просачивуюсь сквозь дыру в стене и чешу дальше по переулку. Потом вламываюсь в пустующий дом и прячусь, прислушываюсь. Вроде отстали. Тока рядом дышыт кто-то. Я такой:

– Кто тут?

А в ответ:

– Кто тут?

И ржёт. Потом чирк – и спичку к свече подносит. Вилли-алкаш, мазафака.

– Потуш свечу, нигга, – велю.

– Да нет их уже, сынок, – гаварит. – Чё ты натворил?

– Мажор там один. Навалял ему, и он теперь с братками вернулся. Мазафака. Однаво встречу – прибью.

– Крутой ты, а?

Глядю в красные глазища за свечой.

– Ага, крутой.

– Я сам крутым был, – гаварит. Я ему:

– Ну, щас-то ты не крутой. Щас ты всмятку. – И ржу, патамушта клёвая шутка.

– Ещё и хохмач, а? Мамка-та как твоя?

– Мамку не трож.

– Родинка под сиськой на месте?

Встаю навешать ему люлей.

– Сядь, сынок, – гаварит, жостко так, точна не своим голосом.

Сажусь.

– Послушай меня, сынок, послушай чё скажу. Я свою жизнь угробил.

– В натуре.

– Заткнись и дослушай, – гаварит. – Ты хоть свою не гробь.

– Ты мне кто ваще, чтоб учить? – гаварю. – Хуй с горы.

– Неважно, – гаварит. – Просто не хочу, чтоб ты путался с кем ни попадя и огорчал мать. Ей и так несладко приходица.

– Достал уже, – гаварю. – Я пошёл. – И двигаю к двери.

– Твоя мать – хорошая женщина.

– А ты алкаш. И чё?

– Не гробь жизнь, – гаварит.

– Ага, и тебе того же, – гаварю. – И с Рождеством! И с Пасхой!

В бильярдной жирная шлюха, каторая там иногда ошиваица, увела Тито в дальний конец на минет. Это мне Жолтый сказал. Охота, канешна, глянуть, но нет. Шлюха и мне отсосать захочет, а я этава не люблю. Тито другое дело, он любому даёт сосать. Жолтый на меня пялица.

– Чё вылупился? – гаварю.

– Чё так вспотел?

Хочу расказать про мазафаку на джипе, но тада придёца сказать, что драпал.

– В баскет гонял, – гаварю.

– В баскет гонял? – и ржёт.

Я такой:

– Чё смешнова?

– Представил, как ты в баскет гонял, – гаварит. – Колись, чё взмок?

– Сказал же: в баскет гонял, – гаварю. – Отыбись.

Тито недалеко, ему всё слышно. “Чё там у вас?” – спрашываит.

– Ничё, – гаварю. – Тут нигга один на нервы мне действуит.

– Ага, – гонит Жолтый. – Мне тоже кой-кто на нервы действуит.

– Не нарывайся, мазафака, – предупреждаю и глядю сурово.

– Хуйсаси, – гаварит.

– Свойсаси, – говорю.

– Свойсаси.

– Свойсаси.

– Свойсаси.

– Свойсаси.

– Свойсаси.

– Может, вам выйти и отсосать друг дружке? – предлагаит Тито.

Жирная шлюха дефилируит мимо. Машет Тито ручкой – типа пока.

Трясу башкой. “Как ты можиш давать в рот этой уродине?” – гаварю.

– Мамки твоих бэбис ещё срашнее, – отвечаит. – Эта хоть сосёт хорошо.

– Мамок моих бэбис не трож, – гаварю.

– Они ж те похуй, нигга, – гаварит. Достаёт сигу, чиркает спичкой.

Фэтмэн орёт:

– Не кури здесь!

– Дубак на улице, Фэтмэн. Затянусь и всё.

Фэтмэну, видно, не здоровица – он не спорит.

Жолтый мелит кий и лыбица.

– Так чё у тебя с малалеткой?

Я ему:

– Отаварил по полной.

– Чё может дать зассыха взрослому мужику? – гаварит Тито.

Глядю на него.

– Думаиш, ибать детей и клепать детей значит быть мужиком?

– Ты чё? – Я в шоке. – Чё за наезд?

– Разбивай давай, – гаварит.

Теперь мне реально паршиво. Играем молча. Тито смолит четвёртую сигу, бросаит окурки на пол. Фэтмэн подходит, глядит на Тито.

– Вот почему не хочу, чтоб курили здесь. Всё засрал.

– Отыбись, Фэтмэн, – гаварит Тито. – Тебе так и так подмитать.

– Ага, – лезет Жолтый.

Фэтмэн бурчит и идёт назад к своему табурету за стойкой.

– Вы чё-нить знаите про мазафаку Вилли Вонкак? – спрашывую.

Тито кладёт в лузу пятёрочку и глядит на меня.

– Ты про алкаша у баскетбольной площадки?

– Ага, – гаварю.

– Встречал, – гаварит. – А чё? Нахрена он тебе?

– Нинахрена.

– Чё тада спрашываиш? – лезет Жолтый.

– Отыбись, – гаварю.

– Хуйсаси, –