Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

Чтобы удовлетворить требования беженцев и их сторонников, Аденауэр и ХДС придерживались жесткой линии в отношении Востока. На международной арене Бонн настаивал на том, чтобы границы Германии 1937 года законно оставались в силе до заключительной мирной конференции. В соответствии с доктриной Хальштейна, выдвинутой в 1955 году, Федеративная Республика отказывалась от дипломатических отношений с любой страной, признавшей ГДР (и тем самым косвенно отрицавшей притязание Бонна в соответствии с Основным законом 1949 года на представительство всех немцев). Единственным исключением стал Советский Союз. Жесткость Бонна была продемонстрирована в 1957 году, когда Аденауэр разорвал дипломатические отношения с Югославией после того, как Тито признал Восточную Германию. На последующие десять лет отношения Германии с Восточной Европой были фактически заморожены.

Во внутренних делах, помимо выделения значительных ресурсов на помощь беженцам, возвращающимся пленным и их семьям в деле интеграции в западногерманское общество, правительство в 1950-е поощряло явно некритический подход к недавнему прошлому Германии. В 1955 году Министерство иностранных дел официально выразило протест против показа на Каннском кинофестивале документального фильма Алена Рене «Ночь и туман»[301]. Поскольку Федеративная Республика готовилась вот-вот вступить в НАТО в качестве полноправного партнера, фильм мог нанести вред отношениям Западной Германии с другими государствами. По словам официального протеста, он «нарушил бы международную гармонию фестиваля ярким напоминанием о болезненном прошлом». Французское правительство должным образом выполнило требования, и фильм был снят с показа[302].

Это не было кратковременным отклонением. До 1957 года министерство внутренних дел Западной Германии запрещало любые показы фильма Вольфганга Штаудте (Восточная Германия) «Верноподданный» («Соломенный человек») 1951 года по мотивам романа Генриха Манна, возражая против его ключевой идеи о том, что авторитаризм в Германии имеет глубокие исторические корни. Казалось бы, это подтверждает мнение, что послевоенная Германия страдала от мощной дозы коллективной амнезии; но реальность была сложнее. Немцы не столько забывали, сколько запоминали избирательно. На протяжении 1950-х годов чиновники Западной Германии поощряли удобный взгляд на немецкое прошлое, в котором вермахт был героическим, а нацисты в меньшинстве и должным образом наказаны.

В ходе серии амнистий военные преступники, находившиеся до сих пор в заключении, постепенно возвращались к гражданской жизни. Между тембольшинство худших военных преступлений Германии, совершенных на востоке и в лагерях, так и не были расследованы. Хотя в 1956 году в Штутгарте было создано Центральное управление земельных департаментов юстиции, местные прокуроры старательно отказывались проводить любые расследования до 1963 года, когда Бонн начал оказывать на них давление. Это привело к еще большему эффекту после 1965 года, когда федеральное правительство продлило 20-летний срок давности по делам об убийстве.

Личное отношение Аденауэра к этим вопросам было сложным. С одной стороны, он ясно чувствовал, что благоразумное молчание лучше, чем провокационное публичное изложение истины: немцы того поколения были слишком морально скомпрометированы, чтобы демократия могла работать, кроме как такой ценой. Все остальное грозило возрождением правых. В отличие от Шумахера, который публично и эмоционально говорил о страданиях евреев от рук немцев, или президента Западной Германии Теодора Хойса, который заявил в Берген-Бельзене в ноябре 1952 года, что «Diese Scham nimmt uns niemand ab»[303], Аденауэр сказал очень немного по этой теме. В любом случае, он всегда говорил только о еврейских жертвах, но никогда о немецких преступниках.

С другой стороны, он признавал настойчивое требование реституции. В сентябре 1952 года Аденауэр достиг соглашения с премьер-министром Израиля Моше Шаретом о выплате выжившим евреям суммы, которая с годами составит более 100 миллиардов немецких марок. Заключая это соглашение, Аденауэр подвергался некоторому внутриполитическому риску: в декабре 1951 года только 5 % опрошенных жителей Западной Германии признались, что чувствуют себя «виновными» перед евреями. Еще 29 % признали, что Германия должна некоторую реституцию еврейскому народу. Остальные разделились на два лагеря. Около 2/5 респондентов считали, что только люди, «которые действительно что-то совершили», несут ответственность и должны платить, а 21 % считали, что «евреи сами несут частичную ответственность за то, что случилось с ними во время Третьего рейха». Когда 18 марта 1953 года в Бундестаге обсуждалось соглашение о реституции, коммунисты проголосовали против, свободные демократы воздержались, а Христианско-социальный союз и ХДС Аденауэра разделились, причем многие голосовали против любых Wiedergutmachung (репараций). Чтобы добиться одобрения соглашения, Аденауэру потребовались голоса социал-демократических оппонентов.

Не раз Аденауэр использовал широко распространенную международную нервозность по поводу возможного возрождения нацизма в Германии, чтобы подтолкнуть союзников Западной Германии в том направлении, в котором он хотел, чтобы они двигались. Если западные союзники хотят сотрудничества Германии в европейской обороне, утверждал он, им лучше воздерживаться от критики поведения Германии или упоминаний о проблемном прошлом. Если они хотят предотвратить негативную реакцию внутри страны, им следует твердо поддержать Аденауэра в неодобрении советских планов в отношении Восточной Германии. И так далее. Западные союзники прекрасно понимали, что задумал Аденауэр. Но также они читали опросы общественного мнения в Германии. И поэтому предоставили ему значительную свободу действий, приняв его настойчивые утверждения о том, что только он стоит между ними и гораздо менее подходящей альтернативой, а также его заявление о необходимости иностранных уступок, чтобы он смог предотвратить проблемы внутри страны. В январе 1951 года даже Эйзенхауэру пришлось заявить, что он был не прав, смешивая вермахт с нацистами: «Немецкий солдат храбро и честно сражался за свою родину». В том же духе генерал Риджуэй, преемник Эйзенхауэра на посту Верховного главнокомандующего союзными вооруженными силами в Европе, в 1953 году обратился к верховным комиссарам союзников с просьбой о помиловании всех немецких офицеров, ранее осужденных за военные преступления на Восточном фронте.

Собеседники не симпатизировали поведению Аденауэра. Дина Ачесона, в частности, возмутило, что Бонн настойчиво выдвигает условия, прежде чем согласиться присоединиться к сообществу цивилизованных наций, как будто Западная Германия делала одолжение победившим западным союзникам. Но в тех редких случаях, когда Вашингтон или Лондон публично демонстрировали разочарование или когда они заявляли, что могут вести переговоры с Москвой за спиной Бонна, Аденауэр быстро обращал ситуацию в свою пользу, напоминая немецким избирателям о непостоянстве союзников Германии и о том, что лишь на него можно рассчитывать, когда речь идет о защите национальных интересов.

Внутренняя поддержка перевооружения Германии в 1950-е годы не была особенно сильной, а создание новой западногерманской армии, Бундесвера, в 1956 году – всего через 11 лет после поражения – не вызвало широкого энтузиазма. Даже сам Аденауэр был настроен неоднозначно, настаивая с некоторой долей искренности на том, что он реагировал на международное давление. Одним из достижений поддерживаемого Советским Союзом «Движения за мир» в начале 1950-х годов был успех в убеждении многих западных немцев в том, что их страна может быть воссоединена и в безопасности, если объявит себя «нейтральной». Более трети взрослых, опрошенных в начале 1950-х годов, выступали за нейтральную, единую Германию