Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

Учитывая, что наиболее вероятным толчком к третьей мировой войне в Европе стала бы ситуация в самой Германии, эти стремления могут показаться забавными. Но одной из странностей послевоенной Западной Германии было то, что привилегированное положение страны под фактическим американским протекторатом являлось для некоторых ее граждан источником не только безопасности, но и недовольства. И такие настроения только усилились, когда в конце 1950-х годов стало ясно, что война в Германии может привести к использованию тактического ядерного оружия – под исключительным контролем других.

Еще в 1956 году Аденауэр предупредил, что Федеративная Республика не может вечно оставаться «ядерным протекторатом». Когда в начале 1960-х годов стало ясно, что западные союзники пришли к соглашению с Москвой по этому деликатному вопросу и что они никогда не позволят Германии получить доступ к ядерному оружию, Аденауэр пришел в ярость[304]. На короткий период показалось, что лояльность Боннской республики Вашингтону могла быть переключена на Париж де Голля, с которым ее связывало общее негодование по поводу высокомерного англо-американского обращения и общие подозрения, что США избавляются от обязательств перед своими европейскими сателлитами.

Конечно, стремление французов к независимому ядерному сдерживанию создало для Западной Германии заманчивый прецедент, который де Голль умело использовал в попытках отдалить Бонн от его американских друзей. Как выразился де Голль на той же пресс-конференции 14 января 1963 года, где он ответил «Нет!» членству Великобритании в ЕЭС, он «сочувствовал» стремлению Западной Германии к ядерному статусу. А на следующей неделе воплотил это «сочувствие» в Договоре о франко-германской дружбе. Но Договор, несмотря на всю сопутствующую ему помпезность, был пустым. Очевидная смена лояльности Аденауэра была отвергнута многими в его собственной партии. Позже в том же году его коллеги сговорились добиться его отстранения от власти и подтверждения лояльности НАТО. Что касается де Голля, то он, как никто другой, не питал иллюзий относительно немцев. Шестью месяцами ранее в Гамбурге президент Франции сказал восторженной толпе: «Es lebe die Deutsch-französiche Freundschaft! Sie Sind ein grossesVolk!» («Да здравствует франко-германская дружба! Вы великий народ!»). Но, обращаясь к своему помощнику, он заметил: «Если бы они действительно все еще были великим народом, они бы меня так не приветствовали».

В любом случае, какими бы прохладными ни были отношения ФРГ и США, ни один западногерманский лидер не осмелился бы порвать с Вашингтоном ради иллюзорной французской альтернативы. Тем не менее, внешнеполитические интриги Аденауэра играли на скрытом негодовании по поводу неизбежного подчинения Германии США. Оглядываясь назад, мы слишком легко допускаем, что послевоенная Федеративная Республика с энтузиазмом приветствовала все американское, что в эти годы американские солдаты, разбросанные в те годы по Центральной и Южной Германии, а также их военные объекты, базы, конвои, фильмы, музыка, еда, одежда, жевательная резинка и наличные были повсеместно любимы и приняты людьми, чью свободу они должны были защищать.

Реальность была сложнее. В отдельности американские (и британские) солдаты, по большей части, безусловно, нравились людям. Но после того, как первоначальное облегчение от «освобождения» Западом ************* ********[305] прошло, на поверхность всплыли другие чувства. Тяжелые послевоенные годы оккупации союзниками неблагоприятно отличались от жизни при нацистах. Во время холодной войны некоторые обвиняли Америку в том, что она поставила Германию в центр «своего» конфликта с Советским Союзом и подвергла страну риску. Многие консерваторы, особенно на католическом Юге, объясняли приход Гитлера «секуляризирующим» влиянием Запада и утверждали, что Германии следует держаться «среднего пути» между тройным злом современности: нацизмом, коммунизмом и «американизмом». А растущая значимость Западной Германии на восточном краю западного альянса подсознательно напоминала о самопровозглашенной роли нацистской Германии как культурного оплота Европы, противостоящего азиатским советским полчищам.

Более того, американизация Западной Германии – и повсеместное присутствие иностранных оккупантов – разительно контрастировали с «очищенной» Германией народных желаний, вскормленных в начале 1950-х годов, особенно на диете из ностальгических отечественных фильмов. Эти так называемые «родные фильмы» обычно снимались в горных пейзажах Южной Германии и показывали истории о любви, верности и общности в исторических или региональных декорациях. Бесстыдно безвкусные, эти очень популярные картины часто представляли собой точные копии фильмов нацистской эпохи, иногда с идентичными названиями. Например, «Девушка из Шварцвальда» 1950 года была ремейком фильма с таким же названием 1933 года. Это была работа таких режиссеров, как Ханс Деппе, процветавшего при нацистах, или их молодых учеников, например, Рудольфа Шюндлера.

Названия – «Зеленая пустошь» (1951), «Страна улыбок» (1952), «Когда вновь цветет белая сирень» (1953), «Виктория и ее гусар» (1954), «Верный гусар» (1954), «Веселая деревня» (1955), «Когда цветут альпийские розы» (1955), «Рози из Шварцвальда» (1956) и десятки других в том же духе – напоминают о земле и людях, не обеспокоенных бомбами или беженцами, «глубокой Германии»: здоровой, сельской, незагрязненной, счастливой и светловолосой. И сам их вневременной характер нес в себе утешительные намеки на страну и людей, свободных не только от оккупантов с Востока и Запада, но также от вины и недавнего немецкого прошлого.

«Родные фильмы» отражали провинциальность и консерватизм ранней Федеративной Республики, искреннее желание, чтобы ее оставили в покое. Этой демобилизации немцев, возможно, способствовало преобладающее присутствие женщин среди взрослого населения. По данным первой послевоенной переписи 1950 года, треть всех западногерманских домохозяйств возглавляли разведенные женщины или вдовы. Даже после возвращения выживших военнопленных из СССР в 1955 и 1956 годах диспропорции сохранялись: в 1960 году женщины в ФРГ численно превосходили мужчин в соотношении 126:100. Как и в Британии или во Франции, и даже в большей степени, семейные и домашние проблемы находились на первом месте в общественном сознании. Этих женщин, многие из которых работали полный день, в одиночку воспитывали детей[306], сохраняя при этом ужасные личные воспоминания о последних месяцах войны и послевоенном периоде, риторика нации, национализма, перевооружения, военной славы или идеологической конфронтации мало привлекала.

Поэтому в обществе было вполне осознанное принятие альтернативных общественных целей взамен дискредитированных амбиций прошлого. Как объяснил Конрад Аденауэр кабинету министров 4 февраля 1952 года, подчеркивая важность плана Шумана для соотечественников: «Народу необходимо дать новую идеологию. Она может быть только европейской». Западная Германия отличалась тем, что она одна могла восстановить свой суверенитет, присоединившись к международным организациям. И идея Европы сама по себе могла бы заменить пустоту, образовавшуюся в общественной жизни Германии в результате выхолащивания немецкого национализма – на что Шуман явно надеялся.

Для интеллектуальной и политической элиты такое отвлечение энергии оказалось эффективным. Но для женщины с улицы реальной заменой старой политики была не новая «Европа», а выживание – и процветание. По словам британского политика-лейбориста Хью Далтона, в конце войны Уинстон Черчилль выразил пожелание, чтобы Германия стала «толстой, но бессильной». Так и произошло, причем быстрее и с большим эффектом, чем Черчилль смел надеяться. Внимание