Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

в Индии и особенно в Африке. Кинохроника, сводки радионовостей, газеты, иллюстрированные журналы, детские рассказы, комиксы, спортивные соревнования, банки для печенья, этикетки консервированных фруктов, витрины мясных магазинов – все напоминало о центральном положении Англии в историческом и географическом центре международной морской империи. Названия городов, рек и политических деятелей в колониях и доминионах были так же знакомы, как и названия из самой Великобритании.

Британцы потеряли «первую» империю в Северной Америке. Ее преемница если и не была создана в «приступе рассеянности»[310], то уж точно не выглядела как продуманный проект. Было дорого поддерживать там порядок, обслуживать и администрировать; и – подобно французской империи в Северной Африке – влияние Великобритании горячо ценила и защищала небольшая группа поселенцев, фермеров и владельцев ранчо в таких странах, как Кения или Родезия. «Белые» доминионы – Канада, Австралия, Новая Зеландия и Южная Африка – были независимыми, но их формальная присяга короне, их эмоциональная связь с Великобританией, продовольствие и сырье, которые они могли поставлять, а также их вооруженные силы рассматривались как национальные активы во всем, кроме названия. Материальная ценность остальной части Британской империи была менее очевидна, чем ее стратегическая роль: британские владения в Восточной Африке, как и различные контролируемые Великобританией территории и порты на Ближнем Востоке, а также вокруг Аравийского полуострова и на берегах Индийского океана, ценились прежде всего как дополнение к главному имперскому активу Британии: Индии, которая в то время включала территории, позже превратившиеся в Пакистан и Бангладеш, а также Шри-Ланку и Бирму.

Все европейские империи создавались от случая к случаю, эпизодически и (за исключением сухопутных и морских путей, обслуживающих Британскую Индию) без особого внимания к логистической цельности или экономической выгоде. Испанцы уже потеряли большую часть своей империи, сначала из-за британцев, затем из-за требований независимости собственных поселенцев, и затем, совсем недавно, из-за растущей мощи Соединенных Штатов – источник сохраняющихся антиамериканских настроений в Испании тогда и сейчас[311]. Остались лишь анклавы в Марокко и Экваториальной Гвинее, которые Франко (вечный реалист) должен был покинуть в период с 1956 по 1968 год.

Но большая часть Африки и Азии все еще находилась в руках европейцев: она управлялась либо непосредственно из имперских столиц, через набранную на местах правящую касту интеллектуалов, получивших европейское образование, либо через местных угодливых правителей, находившихся в союзе с европейскими хозяевами. Политики послевоенной Европы, знавшие только таких людей, по большей части не подозревали о быстром росте националистических настроений среди нового поколения активистов во всех империях (за исключением, возможно, Индии, но даже там они долго недооценивали масштаб и решимость этих настроений).

Таким образом, ни британцы, ни другие оставшиеся европейские колониальные державы не предвидели надвигавшегося краха своих владений или передела сфер влияния за рубежом. Как засвидетельствовал британский историк Эрик Хобсбаум, в 1939 году конец европейских колониальных империй казался очень далеким даже студентам семинара для молодых коммунистов из Британии и ее колоний. Шесть лет спустя мир все еще был разделен между правителями и вассалами, могущественными и бессильными, богатыми и бедными такой пропастью, что, казалось, вряд ли удастся ее преодолеть в ближайшем будущем. Даже в 1960 году, спустя много лет после того, как всемирное движение за независимость набрало обороты, 70 % мирового валового производства и 80 % экономической добавленной стоимости в обрабатывающей промышленности приходилось на Западную Европу и Северную Америку.

Крошечная Португалия – самая маленькая и бедная из европейских колониальных держав – добывала сырье по очень выгодным ценам из своих колоний в Анголе и Мозамбике. Они также обеспечивали внутренний рынок для португальского экспорта, который в противном случае не мог бы конкурировать на международном уровне. Так, Мозамбик выращивал хлопок для португальского товарного рынка, а не продовольствие для своего народа. Это приносило значительные прибыли и приводило к постоянному местному голоду. В таких обстоятельствах деколонизация Португалии была отложена на максимально возможный срок, все попытки восстаний в колониях и военные перевороты внутри страны заканчивались безуспешно[312].

Даже если бы европейские государства могли обойтись без своих империй, мало кто в то время допускал, что сами колонии выживут в одиночку, без иностранного правления. Даже либералы и социалисты, которые выступали за автономию и возможную независимость заокеанских подданных Европы, ожидали, что пройдет много лет, прежде чем такие цели будут реализованы. Полезно напомнить, что совсем недавно, в 1951 году, министр иностранных дел Великобритании Герберт Моррисон от Лейбористской партии считал независимость африканских колоний сравнимой с «предоставлением десятилетнему ребенку ключа от дома, банковского счета и дробовика».

Однако мировая война привела к бо́льшим изменениям в колониях, чем предполагало большинство европейцев. Британия потеряла территории в Восточной Азии из-за японской оккупации во время войны, и, хотя эти территории были возвращены после поражения Японии, позиции старой колониальной державы оказались радикально подорваны. Капитуляция Великобритании в Сингапуре в феврале 1942 года стала унижением, от которого Британская империя в Азии так и не оправилась. Несмотря на то что британские войска смогли предотвратить захват Бирмы и Индии японцами, миф о непобедимости европейцев был развеян навсегда. После 1945 года колониальные державы в Азии столкнулись с растущим давлением, требующим отказаться от традиционных притязаний.

Для Нидерландов, старейшей колониальной державы в регионе, последствия оказались особенно болезненными. Голландская Ост-Индия и торговая компания, которая ее создала, являлись частью национального мифа, прямой связью с Золотым веком и символом голландской торговой и морской славы. Существовало широко распространенное мнение, особенно в мрачные, нищие послевоенные годы, что сырье из Индий – главным образом каучук – станет экономическим спасением Нидерландов. Однако через два года после поражения Японии голландцы снова оказались в состоянии войны. На контролируемых ими территориях Юго-Восточной Азии (сегодняшняя Индонезия) оказались вовлечены в боевые действия 140 000 голландских солдат (профессионалов, призывников и добровольцев), а революция за независимость Индонезии вызвала восхищение и подражание во всей оставшейся голландской империи в Тихом океане, Карибском бассейне и Южной Америке.

Последовавшая за этим партизанская война длилась четыре года и стоила Нидерландам более 3 000 жертв среди военных и гражданского населения. Независимость Индонезии, в одностороннем порядке провозглашенная националистическим лидером Сукарно 17 ноября 1945 года, была, наконец, признана голландскими властями (и плачущей королевой Юлианой) на конференции в Гааге в декабре 1949 года. Постоянный поток европейцев (многие из них родились в Индии и никогда не видели Нидерландов) направился «домой». К концу 1957 года, когда президент Сукарно закрыл Индонезию для голландских бизнесменов, голландских «репатриантов» насчитывалось многие десятки тысяч.

Опыт деколонизации оказал горькое воздействие на общественную жизнь Нидерландов, и без того сильно пострадавшую от войны. Многие бывшие колонисты и их друзья настаивали на том, что стали потом называть «мифом о хорошем правлении», обвиняя левых в неспособности Голландии восстановить колониальную власть после междуцарствия японской оккупации. С другой стороны, солдаты-срочники (подавляющее большинство) были просто рады вернуться домой целыми и невредимыми после колониальной войны, которой никто не