Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

часть следующих 12 лет в концентрационных лагерях, что навсегда подорвало его здоровье и сократило жизнь. Изможденный и сутулый Шумахер, со своим личным героизмом и своим непоколебимо настойчивым требованием к послевоенной Германии признать свои преступления, был не просто настоящим лидером социалистов, но и единственным национальным политиком в послевоенной Германии, который мог дать согражданам ясный моральный компас.

Но Шумахер, несмотря на все свои качества, на удивление медленно осваивался в новом международном режиме в Европе. Он родился в прусской провинции и не хотел отказываться от перспективы создания единой нейтральной Германии. Он не любил коммунистов, не доверял им и не питал иллюзий на их счет. Но, кажется, он всерьез верил, что демилитаризованную Германию оставят в покое, чтобы она сама определяла свою судьбу, и что такие обстоятельства будут благоприятны для социалистов. Таким образом, он был категорически против западной ориентации Аденауэра и его очевидной готовности поддержать бессрочное разделение Германии. Для социалистов восстановление суверенной, единой и политически нейтральной Германии имело приоритет перед всеми международными связями.

Шумахера особенно возмутил энтузиазм Аденауэра по поводу проекта западноевропейской интеграции. По мнению Шумахера, план Шумана 1950 года был направлен на создание Европы, которая стала бы «консервативной, капиталистической, клерикальной и в которой доминировали бы картели». Здесь не имеет значения, ошибался ли он в целом или нет. Проблема заключалась в том, что социал-демократы Шумахера не могли предложить вместо этого ничего практичного. Объединив традиционную социалистическую программу национализации и социальных гарантий с требованием объединения и нейтралитета, они достойно выступили на первых выборах в ФРГ 1949 года, получив 29,2 % голосов и поддержку 6 935 000 избирателей (на 424 000 меньше, чем ХДС/ХСС). Но к середине 1950-х годов, когда Западная Германия была прочно связана с Западным альянсом и зарождающимся проектом Европейского союза, а мрачные экономические пророчества социалистов явно не оправдались, СДПГ зашла в тупик. На выборах 1953 и 1957 годов число голосов, поданных за социалистов, увеличилось лишь незначительно, а их доля в электорате осталась на прежнем уровне.

Лишь в 1959 году, через семь лет после преждевременной смерти Шумахера, новое поколение немецких социалистов официально отказалось от 70-летней приверженности партии марксизму и осознала необходимость компромисса с западногерманской реальностью. Функция марксизма в послевоенном немецком социализме всегда была лишь риторической: СДПГ перестала питать по-настоящему революционные амбиции самое позднее к 1914 году, если они вообще когда-либо у нее действительно были. Но решение отказаться от устаревших формул социалистического максимализма также позволило немецким социалистам адаптировать суть своего мышления. Хотя многие оставались недовольны ролью Германии в новом Европейском экономическом сообществе, они смирились как с участием Германии в Западном альянсе, так и с необходимостью стать межклассовой Volkspartei («народной партией») – вместо того, чтобы полагаться на свое рабочее ядро, – если они когда-нибудь серьезно хотели бросить вызов монополии Аденауэра на власть.

Со временем реформаторы СДПГ добились успеха: улучшение результатов партии на выборах 1961 и 1965 годов привело к созданию в 1966 году правительства «большой коалиции» с социал-демократами, возглавляемыми теперь Вилли Брандтом и вошедшими в состав кабинета министров впервые со времен Веймарской республики. Но в цене, которую они заплатили за улучшение перспектив, была ирония. Пока социал-демократы Германии сохраняли принципиальную оппозицию большей части политики Аденауэра, они непреднамеренно способствовали политической стабильности западногерманской республики. Коммунистическая партия никогда не могла преуспеть в ФРГ (в 1947 году она получила всего 5,7 % голосов, в 1953 году – 2,2 %, а в 1956 году ее запретил западногерманский Конституционный суд). Таким образом, СДПГ имела монополию на политическом левом фланге и впитала в себя все молодое и радикальное инакомыслие того времени. Но как только она присоединилась к христианским демократам и приняла умеренную и реформистскую программу, СДПГ потеряла преданность крайне левых. Теперь за пределами парламента открылось пространство для нового дестабилизирующего поколения политических радикалов.

Политическим лидерам Западной Германии не нужно было беспокоиться о появлении прямого преемника нацистов, поскольку любая такая партия была прямо запрещена Основным законом республики. Однако существовали многие миллионы бывших нацистских избирателей, большинство из которых были разделены между основными существующими партиями. И теперь появилась дополнительная группа избирателей: Vertriebene – этнические немцы, изгнанные из Восточной Пруссии, Польши, Чехословакии и других стран. Из примерно 13 миллионов изгнанных немцев почти девять миллионов изначально поселились в западных зонах; к середине 1960-х годов, благодаря устойчивому потоку беженцев на Запад через Берлин, еще 1,5 миллиона немцев, изгнанных из бывших восточных земель, прибыли в Западную Германию.

Численность «изгнанных» – преимущественно мелких фермеров, владельцев магазинов и предпринимателей – была слишком велика, чтобы их можно было игнорировать. Их права граждан и беженцев – как «этнических немцев» (Volksdeutsche) – были закреплены в Основном законе 1949 года. В первые годы республики они чаще, чем другие немцы, оставались без достойного жилья или работы, у них была сильная мотивация участвовать в выборах, а их политическая лояльность определялась одним: правом возвратиться на свою землю и вернуть имущество в странах советского блока, либо, если не получится, возместить потери.

Помимо «изгнанных», оставалось много миллионов ветеранов войны – их стало еще больше после того, как Хрущев согласился вернуть оставшихся военнопленных в 1955 году. Как и «изгнанные», ветераны войны и их представители считали себя, прежде всего, несправедливо пострадавшими жертвами войны и послевоенного урегулирования. Любые предположения о том, что действия Германии, и особенно немецких вооруженных сил, стали основной причиной и тем более оправдывали их мучения, гневно отвергались. Германия Аденауэра предпочитала изображать себя жертвой в тройном отношении: во-первых, как жертва Гитлера – огромный успех таких фильмов, как Die Letzte Brücke («Последний мост», 1954), о женщине-враче, сопротивляющейся нацистам, или «Канарис» (1955), способствовал популяризации представления о том, что большинство хороших немцев провели войну, сопротивляясь Гитлеру. Во-вторых, жертвой своих врагов – разбомбленные городские пейзажи послевоенной Германии породили идею о том, что в тылу, как и на поле боя, немцы ужасно пострадали от рук неприятелей. Наконец, жертвой злобной послевоенной пропаганды, которая, как многие считали, умышленно преувеличивала «преступления» Германии, одновременно преуменьшая потери немцев.

В первые годы существования Федеративной Республики наблюдались некоторые признаки того, что эти настроения могут привести к серьезной политической реакции. Уже на выборах 1949 года 48 мест в парламенте – в три раза больше, чем у коммунистов, и почти столько же, сколько у Свободных демократов, – достались различным популистским партиям правых националистов. Как только беженцам было разрешено объединяться в политические организации, возник «Блок изгнанных и лишенных прав»: на местных выборах в земле Шлезвиг-Гольштейн (бывший сельский оплот нацистской партии) «Блок» получил 23 % голосов в 1950 году. В следующем году в соседней Нижней Саксонии Социалистическая имперская партия, обращаясь к аналогичному электорату, набрала 11 %. Именно имея в виду эту немаловажную группу избирателей, Конрад Аденауэр старался избегать прямой критики недавнего прошлого Германии[300] и открыто обвинял Советский Союз и