Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

западных немцев в течение двух десятилетий после поражения Гитлера не нужно было переключать с политики на производство и потребление: они сами искренне и целеустремленно смотрели в этом направлении.

Заработок, сбережения, получка и траты стали не просто основной деятельностью большинства западных немцев, но и публично подтвержденной и одобренной целью национальной жизни. Размышляя много лет спустя об этой любопытной коллективной трансформации и о сосредоточенном рвении, с которым граждане Федеративной Республики трудились, писатель Ханс Магнус Энценсбергер заметил, что «нельзя понять загадочную энергию немцев, если не принимать идею о том, что они превратили свои недостатки в достоинства. Они в буквальном смысле сошли с ума, и это было условием их будущего успеха».

Осужденные во всем мире после падения Гитлера за слепое подчинение аморальным приказам, немцы превратили грех своего трудолюбивого послушания в национальную добродетель. Разрушительное воздействие полного поражения их страны и последующей оккупации сделало западных немцев податливыми к навязыванию демократии таким образом, который мало кто мог себе представить десятилетием ранее. Вместо «преданности правителям», которую Гейне впервые заметил в немецком народе 100 лет назад, немцы в 1950-х годах завоевали международное уважение за столь же искреннюю преданность эффективности, деталям и качеству в производстве готовой продукции.

Особенно немцы старшего поколения однозначно приветствовали эту вновь обретенную приверженность делу обеспечения процветания. Даже в 60-е годы многие немцы старше 60 лет (в том числе почти все, кто занимал руководящие должности) еще считали, что при кайзере жизнь была лучше. Но, учитывая то, что последовало дальше, безопасность и спокойствие, обеспечиваемые им пассивной рутиной повседневной жизни в Федеративной Республике, были более чем приемлемой заменой. Однако молодые граждане были более подозрительны. «Скептическое поколение» – мужчины и женщины, родившиеся в последние дни Веймарской республики и, следовательно, достаточно взрослые, чтобы знать о нацизме, но достаточно молодые, чтобы не нести ответственность за его преступления, – особенно недоверчиво относились к вновь обретенному немецкому порядку.

Для таких людей, как писатель Гюнтер Грасс или социальный теоретик Юрген Хабермас (оба родились в 1927 году), Западная Германия была демократией без демократов. Ее граждане с поразительной легкостью перешли от Гитлера к потребительству. Они избавили себя от греховных воспоминаний, добившись процветания. В повороте немцев от политики к частному накоплению Грасс и другие видели отрицание гражданской ответственности за прошлое и настоящее. Они горячо поддержали несогласие с афоризмом Бертольда Брехта «Erst kommt das Fressen, dann kommt die Moral» («Сначала жратва, затем мораль»), высказанное Эрнстом Рейтером, мэром Западного Берлина, в марте 1947 года: «Нет приговора опаснее, чем „Сначала жратва, потом мораль“. Мы голодны и замерзаем, потому что допустили ошибочную доктрину, выраженную в этом предложении».

Позже Хабермаса стали прочно отождествлять с поисками Verfassungs patriotism («конституционного патриотизма»), единственного вида национальных чувств, который, по его мнению, было уместно – и разумно – поощрять в соотечественниках. Но уже в 1953 году он привлек внимание общественности благодаря статье в Frankfurter Allgemeine Zeitung, полной нападок на Мартина Хайдеггера за то, что он позволил переиздать свои Гейдельбергские лекции с изначально содержавшимися в них намеками на «внутреннее величие» нацизма. В то время инцидент был единичным и не привлек особого международного внимания. Но он все равно оставил след, предвещая горькие вопросы последующего десятилетия.

В своем фильме 1978 года «Замужество Марии Браун» Райнер Вернер Фассбиндер (родившийся в 1945 году) язвительно анализирует массовые пороки Федеративной Республики, какими они представлялись ее молодым критикам. Героиня, Мария Браун, начинает жизнь среди руин поражения, в Германии, где «все мужчины выглядят сморщенными», и хладнокровно оставляет прошлое позади, заявляя, что «сейчас плохое время для эмоций». Мария с железной целеустремленностью посвящает всю себя национальной задаче – заработать деньги – и оказывается поразительно искусной в своем деле. Героиня теряет первоначальную уязвимость, становится все более циничной, эксплуатирует ресурсы, привязанности и доверчивость мужчин, в том числе (темнокожего) американского солдата, оставаясь при этом «верной» Герману, ее немецкому мужу-солдату, заключенному в тюрьму в Советском Союзе[307], чьи военные похождения старательно замалчиваются.

Все отношения, достижения и комфорт Марии измеряются деньгами. Кульминацией богатства становится новый, наполненный техникой дом, в котором она планирует встретить вернувшегося мужа. Они готовятся примириться в супружеском блаженстве, когда дом и они сами взлетают на воздух по недосмотру[308]: из-за открытого газового крана на их ультрасовременной кухне. Тем временем радио истерически возвещает победу Западной Германии на чемпионате мира по футболу 1954 года. Вновь обретенные качества новой Германии в ее новой Европе – процветание, компромисс, политическая демобилизация и молчаливое согласие не будить спящих собак национальной памяти – не могли затмить старые изъяны для Фассбиндера и нового поколения гневно настроенных западных немцев. Старые изъяны предстали в новом обличии.

IX. Утраченные иллюзии

«Indië verloren, rampspoed geboren» (Если Индии[309] будут потеряны, нам конец).

Голландская поговорка, широко цитируемая в 1940-х годах

«Ветер перемен дует на этом континенте, и, нравится нам это или нет, этот рост [африканской] сознательности является политическим фактом».

Гарольд Макмиллан, речь в Кейптауне, 3 февраля 1960 г.

«Великобритания потеряла империю и пока не нашла свою роль».

Дин Ачесон, речь в Уэст-Пойнте, 5 декабря 1962 г.

«Говорит Имре Надь, председатель Совета министров Венгерской Народной Республики. Сегодня рано утром советские войска начали наступление на нашу столицу с очевидным намерением свергнуть законное, демократическое венгерское правительство. Наши войска ведут бой. Правительство на своем месте. Я информирую об этом народ страны и мировую общественность».

Имре Надь на венгерском радио, 5:20 утра 4 ноября 1956 г.

«Серьезная ошибка – призывать иностранные войска, чтобы преподать урок своему народу».

Иосип Броз Тито, 11 ноября 1956 г.

По окончании Второй мировой войны народы Западной Европы, которым было трудно управлять своими странами и обеспечивать себя, продолжали контролировать большую часть неевропейского мира. Этот неуместный парадокс, эффект которого не ускользнул от внимания коренной элиты европейских колоний, имел неприятные последствия. Для многих в Великобритании, Франции или Нидерландах колонии и имперские владения их стран в Африке, Азии, на Ближнем Востоке и в Америке играли роль бальзама от страданий и унижений войны в Европе. Они продемонстрировали в той войне свою материальную ценность как жизненно важные национальные ресурсы. Без доступа к обширной территории, ресурсам и людям, который давали колонии, британцы и особенно французы оказались бы в еще более невыгодном положении во время борьбы с Германией и Японией.

Это представлялось особенно очевидным для британцев. Для любого, кто вырос (как автор настоящей книги) в послевоенной Британии, «Англия», «Британия» и «Британская империя» были почти синонимами. На картах начальной школы мир был окрашен в имперский красный цвет. В учебниках истории пристальное внимание уделялось истории британских завоеваний