Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

был опасно близок к успеху. В начале 1960-х годов Франция несколько лет находилась во власти решительной и все более отчаянной террористической угрозы. Французские спецслужбы в конечном итоге разгромили OAS, но память о ней сохранилась.

Тем временем миллионы алжирцев были вынуждены уехать во Францию против своей воли. Европейские «черноногие»[323] расселились по большей части на юге Франции. Первое поколение питало давнюю обиду на французские власти за то, что они предали их дело и вынудили покинуть земли и оставить работу. Евреи Алжира также уехали из страны: некоторые в Израиль, многие – как и марокканские евреи до них – во Францию, где они со временем составили крупнейшую (и преимущественно сефардскую) еврейскую общину в Западной Европе. Многие арабы также покинули независимый Алжир. Некоторые опасались репрессивного и догматического правления FLN. Другие, особенно те, кто работали с французами или служили в качестве помощников французской полиции и военных властей – так называемые «харки», – бежали от предсказуемого гнева победивших националистов. Многие были пойманы и понесли ужасное наказание. Но даже те, кто благополучно добрался до Франции, не получили никакой благодарности от французов и даже скудного признания или вознаграждения за свои жертвы.

Франция спешила забыть алжирскую травму. Эвианские соглашения 1962 года положили конец почти пяти десятилетиям войны или страха перед войной в жизни французов. Население устало – устало от кризисов, от борьбы, от угроз, слухов и заговоров. Четвертая республика просуществовала всего 12 лет. Нелюбимая и неоплакиваемая, она с самого начала была жестоко ослаблена отсутствием эффективной исполнительной власти – наследие опыта Виши, из-за которого послевоенные законодатели не хотели создавать сильную президентскую власть. Ему мешали парламентская и избирательная системы, которые благоприятствовали множеству партий и создавали нестабильные коалиционные правительства. Республика принесла невиданные социальные изменения, но они вызвали разногласия в политике. Пьер Пужад, книготорговец из Сен-Сере на глубоком юго-западе Франции, сформировал первую в Европе партию протеста, направленную на защиту «despetits, desmatraqués, desspoliés, deslaminés, deshumiliés»: ограбленных, обманутых, униженных маленьких людей на задворках истории. Места в парламенте получили 52 антисистемных депутата-пужадиста на национальных выборах 1956 года.

Но прежде всего первая послевоенная французская республика была подорвана колониальной борьбой. Как и «Старый порядок», Четвертая республика пострадала из-за военных расходов. В период с декабря 1955 по декабрь 1957 года Франция потеряла 2/3 валютных резервов, несмотря на устойчивый рост экономики. Валютный контроль, множественные обменные курсы (сравнимые с теми, которые действовали в советском блоке в последующие десятилетия), внешний долг, бюджетный дефицит и хроническая инфляция – все это было результатом неконтролируемых расходов на неудачные колониальные войны с 1947 по 1954 год, а затем снова после 1955 года. Столкнувшись с этими препятствиями, правительства всех мастей разделились и пали. Даже без недовольной армии Четвертой республике было бы трудно противостоять таким вызовам всего через десять лет после худшего военного поражения в истории страны и унизительной четырехлетней оккупации. Удивительно, что она продержалась так долго.

Институты Пятой Французской Республики Шарля де Голля были именно созданы таким образом, чтобы избежать недостатков ее предшественницы. Значение Национального собрания и политических партий уменьшилось, исполнительная власть резко усилилась: конституция давала президенту значительный контроль и инициативу в формировании политики, а также абсолютную власть над премьер-министрами, которых он мог назначать и увольнять по собственному усмотрению. После успеха в прекращении алжирского конфликта де Голль предложил, чтобы президент республики отныне избирался прямым всеобщим голосованием (а не косвенным, Национальным собранием, как до сих пор). Эта поправка к конституции была должным образом одобрена на референдуме 28 октября 1962 года. Поддерживаемый своими институтами, своим послужным списком и собственной личностью, а также воспоминаниями французов об альтернативе президент Франции теперь имел больше власти, чем любой другой свободно избранный глава государства или правительство в мире.

Во внутренних делах де Голль по большей части оставил повседневные дела премьер-министрам. Программа радикальных экономических реформ, начавшаяся с выпуска нового франка 27 декабря 1958 года, соответствовала предыдущим рекомендациям Международного валютного фонда и непосредственно способствовала стабилизации проблемного финансового положения Франции. Несмотря на внешний образ мандарина[324], де Голль был прирожденным радикалом, не боявшимся перемен: как он писал в Vers l’armée de métier («Армия будущего»), юношеском трактате о военной реформе: «Ничто не вечно, если оно не обновляется постоянно». Поэтому неудивительно, что многие из наиболее значительных преобразований во французской транспортной инфраструктуре, городском планировании и государственных промышленных инвестициях были задуманы и начаты под его руководством.

Но, как и многое другое в стремлении де Голля к внутренней модернизации (в частности, это относится к амбициозным планам Мальро[325] по восстановлению и очистке всех исторических общественных зданий Франции), эти изменения всегда были частью более широкой политической цели: возрождения французского величия. Подобно испанскому генералу Франко (с которым в остальном у него не было ничего общего), де Голль понимал экономическую стабилизацию и модернизацию в основном как оружие в борьбе за возвращение национальной славы. Франция находилась в упадке, по крайней мере с 1871 года, и эта мрачная траектория отмечена военными поражениями, дипломатическими унижениями, колониальным отступлением, экономическими проблемами и внутренней нестабильностью. Целью де Голля было положить конец эпохе кризиса Франции. «Всю свою жизнь, – писал он в своих военных мемуарах, – я имел определенное представление о Франции». Теперь ему предстояло воплотить это представление в жизнь.

Ареной, выбранной французским президентом, была внешняя политика, акцент на которой диктовался как личным вкусом, так и национальным интересом государства. Де Голль уже давно был чувствителен к постоянным унижениям Франции – не столько со стороны ее немецкого врага в 1940 году, сколько со стороны ее англо-американских союзников. Де Голль никогда не забывал о постыдной изоляции в качестве обедневшего и позабытого представителя Франции в военном Лондоне. Его понимание военной реальности не позволяло ему выразить боль, которую он разделял с другими французами после того, как британцы потопили гордый французский средиземноморский флот в Мерс-эль-Кебире в июле 1940 года. Однако символизм этого поступка терзал его.

У де Голля были особые причины испытывать двойственное отношение к Вашингтону, где Франклин Рузвельт никогда не воспринимал его всерьез. Соединенные Штаты поддерживали хорошие отношения с режимом Виши во время войны гораздо дольше, чем это было прилично или разумно. Франция не участвовала в переговорах союзников во время войны; и хотя это позволило де Голлю в последующие годы цинично снять с себя ответственность за Ялтинское соглашение, которое он в частном порядке одобрил, воспоминания терзали. Но самые худшие унижения случились после победы в войне. Франция была фактически отстранена от всех важных решений по Германии. Обмен разведданными между Великобританией и США никогда не распространялся на Францию (она справедливо считалась возможным источником опасной утечки). В ядерный «клуб» Франция не входила, и это делало ее совершенно неважной в международных военных расчетах.

Хуже того, Франция полностью зависела от США в колониальной войне в Азии. В октябре