Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

1956 года, когда Великобритания, Франция и Израиль сговорились напасть на Египет, находившийся под властью Насера, именно президент Эйзенхауэр вынудил британцев прекратить участие в войне, к бессильной ярости Франции. Год спустя, в ноябре 1957 года, французские дипломаты беспомощно возмутились, когда в Тунис было доставлено британское и американское оружие, несмотря на опасения французов, что оно окажется в руках алжирских повстанцев. Вскоре после вступления в должность в 1958 году сам де Голль был прямо проинформирован генералом Норстадом, американским командующим НАТО, что он не имеет права узнавать подробности размещения американского ядерного оружия на французской земле.

Такова была стартовая точка внешней политики де Голля после того, как он взял на себя президентские полномочия. От американцев он мало чего ожидал. От ядерного оружия до привилегированного международного статуса доллара как резервной валюты – США были в состоянии навязать свои интересы остальным членам западного альянса, и от них следовало этого ожидать. США нельзя было доверять, но это выглядело, по крайней мере, предсказуемо; важно было не зависеть от Вашингтона, как это произошло с французской политикой в Индокитае и в Суэце. Франция должна была отстаивать свою позицию как можно лучше – например, приобретя собственное ядерное оружие. К Британии де Голль относился гораздо сложнее.

Как и большинство наблюдателей, президент Франции разумно и правильно предположил, что Великобритания будет стремиться сохранить позицию между Европой и Америкой и что, если Лондон вынудят сделать выбор, он предпочтет атлантического союзника европейским соседям. Очень убедительно государство продемонстрировало это в декабре 1962 года, когда британский премьер-министр Гарольд Макмиллан встретился с президентом Кеннеди в Нассау, на Багамах, и принял соглашение, по которому США предоставят Великобритании ядерные ракеты подводного базирования «Поларис» (в рамках многосторонних сил, фактически ставивших британское ядерное оружие под контроль США).

Де Голль был в ярости. Перед поездкой в Нассау Макмиллан провел переговоры с де Голлем в Рамбуйе, но не дал французскому президенту даже намека на то, что должно было произойти. Таким образом, Нассау стал очередным «англо-американским» соглашением, задуманным за спиной Франции. К этому оскорблению добавилось еще одно: когда Парижу предложили те же ракеты «Поларис» на аналогичных условиях, даже не пригласив на переговоры. Именно на этом фоне президент де Голль объявил на пресс-конференции 14 января 1963 года, что Франция накладывает вето на заявку Великобритании на вступление в Европейское экономическое сообщество. Если Британия хотела быть сателлитом США, пусть так. Но она не могла быть при этом одновременно «Европой». Тем временем, как мы видели, де Голль обратился к Бонну и подписал весьма символичный, хотя и совершенно несущественный договор с Федеративной Республикой.

Идея о том, что Франция может компенсировать свою уязвимость перед англо-американским давлением, объединившись со старым врагом за Рейном, вряд ли была новой. Еще в июне 1926 года французский дипломат Жак Сейду в конфиденциальной записке своим политическим руководителям отметил, что «лучше сотрудничать с немцами, чтобы доминировать в Европе, чем оказаться их врагами… франко-германское сближение позволит нам быстрее вырваться из англо-американских тисков»[326]. Подобные мысли лежали в основе расчетов консервативных дипломатов, поддержавших Петена в 1940 году. Но в обстоятельствах 1963 года договор с Германией практически ни на что не влиял. Французы не планировали выходить из западного альянса, а де Голль не имел ни малейшего намерения быть втянутым в какие-либо немецкие планы по пересмотру послевоенного урегулирования на Востоке.

Договор 1963 года и новый франко-германский кондоминиум подтвердили решительный поворот Франции в сторону Европы. Для Шарля де Голля урок XX века заключался в том, что Франция могла надеяться вернуть утраченную славу, только инвестируя в европейский проект и заставив его служить французским целям. Алжир ушел. Колонии уходили. Англо-американцы были такими же несимпатичными, как и всегда. Серия поражений и потерь последних десятилетий не оставила Франции другого выбора, если она надеялась восстановить часть прошлого влияния: как Аденауэр заверял премьер-министра Франции Ги Молле в тот день, когда французы были вынуждены под давлением США и Великобритании остановить операции в Суэце: «Европа будет вашей местью».

За одним важным исключением, уход британцев из колониальной империи сильно отличался от французского сценария. Колониальное наследие Британии было больше и сложнее. Британская империя, как и Советская, пережила войну в целости и сохранности, пусть и потрепанная. Великобритания сильно зависела от производителей основных продуктов питания в колониях (в отличие от Франции, которая была самодостаточной в продовольствии и чьи преимущественно тропические колониальные территории производили очень разные товары), а на некоторых театрах военных действий – в частности в Северной Африке – войска Содружества превосходили численностью британских солдат. Британцы, как мы видели, гораздо в большей степени осознавали себя жителями империи, чем французы, – одна из причин, почему Лондон был настолько больше Парижа, заключалась в том, что он процветал благодаря своей имперской роли порта, торгового перевалочного пункта, производственного центра и финансовой столицы. В 1948 году компания BBC выпустила рекомендации, в которых советовала создателям программ помнить о преимущественно нехристианской зарубежной аудитории: «Упоминания буддистов, индуистов, мусульман и так далее в неуважительном, а тем более в уничижительном ключе… могут глубоко оскорбить, их следует вообще избегать».

Но после 1945 года у британцев не было реальной надежды сохранить имперское наследие. Ресурсы страны были безнадежно истощены, а затраты на содержание даже Индийской империи больше не уравновешивались экономическими или стратегическими преимуществами: если в 1913 году экспорт на Индийский субконтинент составлял почти 1/8 от общего числа британского экспорта, после Второй мировой войны он составлял всего 8,3 % и продолжал снижаться. В любом случае почти для всех было очевидно, что давление в пользу независимости теперь стало непреодолимым. Содружество, созданное Вестминстерским статутом 1931 года[327], было задумано как способ избежать необходимости быстрого движения к независимости колоний, предлагая им вместо этого статус автономных и полуавтономных территорий, который оставлял бы их связанными верностью и повиновением британской короне, одновременно освобождая от нежелательных атрибутов имперского доминирования. Но теперь оно должно было стать вместо этого объединяющей группой для бывших колоний, независимых государств, чье членство в Британском Содружестве ограничивало их настолько, насколько этого требовали их собственные интересы и чувства.

Индия, Пакистан и Бирма получили независимость в 1947 году, а Цейлон – в следующем году. Этот процесс не был бескровным – миллионы индуистов и мусульман были убиты в ходе этнических чисток и последовавших за этим обменов населением, – но сама колониальная держава ушла относительно невредимой. Однако коммунистическое восстание в соседней Малайе вынудило британское правительство в июне 1948 года объявить чрезвычайное положение, которое было отменено только 12 лет спустя после решительного поражения повстанцев. Но в целом, несмотря на сопутствующий отъезд из Индии и соседних стран тысяч колониальных жителей и управленцев, уход Британии из Южной Азии был более упорядоченным и менее травматичным, чем можно было ожидать.

На Ближнем Востоке дела обстояли сложнее. На подмандатной территории в Палестине Великобритания отказалась от своих обязанностей в 1948 году при унизительных, но (опять же, с британской точки зрения) относительно бескровных