Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

акцентом BBC»[332] – Кеннет Мор, Дирк Богард, Джон Грегсон, Рекс Харрисон, Джеффри Кин, – либо милые лондонские «типы», которых обычно изображали актеры еврейского происхождения (Сидни Джеймс, Алфи Басс, Сидни Тэфлер или Питер Селлерс). В более поздних фильмах, получивших название «кухонные драмы» из-за сурового изображения повседневной жизни, в главных ролях снималась новая группа молодых актеров – Том Кортни, Альберт Финни, Ричард Харрис и Алан Бейтс. Обычно местом действия выбирались северные рабочие общины со своими акцентами и языком. Эти фильмы представляли Англию как разделенный, ожесточенный, циничный, желчный и беспощадный мир, полный разбитых вдребезги иллюзий. Пожалуй, единственное, что было общего в кинематографе начала 1950-х и начала 1960-х годов, – это то, что женщины почти всегда играли второстепенную роль, и все были белыми.

Если иллюзии Империи умерли в Суэце, островная уверенность средней Англии слабела на протяжении определенного времени. Катастрофа 1956 года лишь ускорила ее крах. Символизм первого поражения английской сборной по крикету от команды из Вест-Индии (в 1950 году и на «священной земле», в домашней игре на крикетном поле «Лордс» в Лондоне) стал очевидным три года спустя, когда в 1953 году сборная Англии по футболу была разгромлена на национальном стадионе командой из скромной Венгрии с рекордным преимуществом: шесть голов против трех. В двух международных играх, которые англичане распространили по всему миру, сама Англия больше не была лидером.

Эти неполитические признаки национального упадка имели еще большее влияние из-за того, что британское общество в те годы было в значительной степени аполитичным. Британская Лейбористская партия, находившаяся в оппозиции во время Суэцкого сражения, не смогла обратить неудачу Идена в свою пользу, поскольку электорат больше не фильтровал опыт через преимущественно партийно-политическую сетку. Как и остальная часть Западной Европы, британцы все больше интересовались едой и развлечениями. Их интерес к религии ослабевал, а вместе с ним и вкус к коллективной мобилизации любого рода. Гарольд Макмиллан, консервативный политик с либеральными инстинктами, политический болтун из среднего класса, маскирующийся под эдвардианского сельского джентльмена, был весьма подходящим лидером для этого переходного момента, «продавая» колониальное отступление за границей и процветающее спокойствие внутри страны. Избиратели старшего возраста были довольны таким результатом; только молодежь все больше разочаровывалась.

Отказ от имперских амбиций напрямую способствовал растущему беспокойству британцев по поводу потери национального направления. В отсутствие имперской славы Содружество служило Британии главным образом в качестве источника продовольствия. Благодаря преференциям Содружества (то есть тарифам, благоприятствующим импорту из государств – членов Содружества) продукты питания из Содружества были дешевыми и составляли почти 1/3 от стоимости всего импорта в Великобританию в начале 1960-х годов. Но доля собственного экспорта Британии в страны Содружества постоянно снижалась, его большая часть теперь направлялась в Европу (в 1965 году впервые британская торговля с Европой обогнала торговлю с Содружеством). После Суэцкого провала Канада, Австралия, Южная Африка и Индия осознали масштаб упадка Британии и соответственно переориентировали свою торговлю и свою политику: на США, на Азию, на то, что вскоре будет названо «странами третьего мира».

Что касается самой Британии: Америка, возможно, и была незаменимым союзником, но она вряд ли могла дать британцам обновленное чувство смысла, а тем более обновленную национальную идентичность. Напротив, сама зависимость Британии от Америки иллюстрировала фундаментальную слабость и изоляцию страны. И хотя мало что в инстинктах, культуре и образовании роднило их с материковой Европой, для многих британских политиков (не только для Макмиллана) становилось очевидным, что будущее страны лежало за Ла-Маншем. Где еще, как не в Европе, Великобритания могла теперь надеяться восстановить свое международное положение?

«Европейский проект», в той мере, в какой он существовал не только в воображении нескольких идеалистов, к середине 1950-х годов застопорился. Национальное собрание Франции наложило вето на предложенную европейскую армию, а вместе с ней и на любые разговоры об усилении европейской координации. Были достигнуты различные региональные соглашения по модели Бенилюкса – в частности, скандинавский «Общий рынок труда Северных стран» в 1954 году, – но ничего более амбициозного на повестке дня не было. Сторонники европейского сотрудничества могли указать только на новое Европейское сообщество по атомной энергии, о создании которого было объявлено весной 1955 года. Но оно – как и Сообщество угля и стали – было французской инициативой, и ее успех, как это ни парадоксально, был следствием его узкой и в основном технической функции. Если британцы по-прежнему скептически относились к перспективам европейского единства, их точка зрения не была совершенно необоснованной.

Толчок к новому старту, что вполне закономерно, исходил от стран Бенилюкса, которые имели наибольший опыт трансграничного союза и меньше всего могли потерять от размывания национальной идентичности. Теперь ведущим европейским государственным деятелям, в частности Полю-Анри Спааку, министру иностранных дел Бельгии, стало ясно, что политическая или военная интеграция невозможна, по крайней мере на данный момент. В любом случае, к середине 1950-х годов Европа заметно отошла от военных забот предыдущего десятилетия. Казалось очевидным, что акцент должен быть сделан на европейскую экономическую интеграцию, арену, где национальные интересы и сотрудничество могли быть согласованы, не затрагивая при этом традиционные болевые точки. Спаак вместе с голландским коллегой созвал встречу в Мессине в июне 1955 года, чтобы рассмотреть эту стратегию.

Участниками конференции в Мессине были шестеро членов ЕОУС, а также британский «наблюдатель» (низкого ранга). Спаак и его сотрудники выдвинули ряд предложений по таможенному союзу, торговым соглашениям и другим вполне традиционным проектам транснациональной координации, причем все они были тщательно оформлены, чтобы не оскорбить чувства Британии или Франции. Французы проявили осторожный энтузиазм, а британцы решительно сомневались. После Мессины переговоры продолжились в международном комитете по планированию под председательством самого Спаака, задачей которого было выработать четкие рекомендации по созданию более интегрированной европейской экономики, «общего рынка». Но к ноябрю 1955 года британцы вышли из проекта, встревоженные перспективой создания именно такой до-федеральной Европы, которая всегда вызывала у них подозрения.

Однако французы пошли на решительный шаг. Когда в марте 1956 года комитет Спаака представил официальную рекомендацию в пользу «общего рынка», Париж согласился. Британские наблюдатели по-прежнему сомневались. Они, конечно, осознавали риск остаться в стороне – как конфиденциально заметил британский правительственный комитет всего за несколько недель до того, как рекомендации Спаака были обнародованы, «если державы Мессины добьются экономической интеграции без Соединенного Королевства, это будет означать гегемонию Германии в Европе»[333]. Но, несмотря на страх изоляции, на призывы англофила Спаака и на хрупкость международной стерлинговой зоны (обнаружившуюся несколькими месяцами позже в Суэце), Лондон не смог заставить себя связать судьбу с «европейцами». Когда в Риме 25 марта 1957 года был подписан договор о создании Европейского экономического сообщества (и Евратома, органа по атомной энергии), вступивший в силу 1 января 1958 года, новое ЕЭС со штаб-квартирой в Брюсселе включало в себя те же шесть стран, которые присоединились к Сообществу угля и стали семь