Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

class="p1">Именно в этом контексте Хрущев осторожно перешел к четвертому (и, в его понимании, последнему) этапу контролируемой реформы: разрыву с самим Сталиным. Сценой для этого стал XX съезд партии КПСС в феврале 1956 года, на котором он произнес знаменитую теперь «секретную речь», осуждающую преступления, ошибки и «культ» Генерального секретаря. Впоследствии эта речь приобрела мифический ореол, но ее эпохальное значение не следует переоценивать. Никита Хрущев был коммунистом, ленинистом и, по крайней мере, таким же правоверным адептом, как и его современники в партийном руководстве. Он поставил перед собой непростую задачу – признать и подробно описать деяния Сталина, возложив при этом ответственность за них на него самого. Он нацеливался подтвердить легитимность коммунистического проекта, спихнув позор и ответственность на труп «дядюшки Джо»[340].

Речь, произнесенная 25 февраля, была совершенно обычной по длительности и лексике. Ее адресовали партийной элите и ограничились описанием «извращений» коммунистической доктрины, в которых обвиняли Сталина. Диктатора упрекали в «игнорировании норм партийной жизни и попрании ленинских принципов коллективного партийного руководства», то есть в том, что он принимал решения самостоятельно. Таким образом, его младшие коллеги (одним из которых был Хрущев с начала 1930-х годов) освобождались от ответственности как за его преступные злоупотребления, так и, что более важно, за провал его политики. Хрущев пошел на осознанный риск, подробно описывая масштабы личных неудач Сталина (и тем самым шокируя и оскорбляя чувства послушных кадров среди слушателей), чтобы сохранить и даже укрепить незапятнанное положение Ленина, ленинской системы правления и преемников Сталина.

Секретная речь достигла своей цели, по крайней мере, внутри КПСС. Она провела твердую черту под сталинской эпохой, признавая ее чудовищность и трагичность, но сохраняя при этом иллюзию, что нынешнее коммунистическое руководство не отвечает за прошлое. Хрущев был уверен в своей власти и получил относительно полную свободу действий в реформировании советской экономики и либерализации аппарата террора. Старые сталинисты теперь были маргинализированы: Молотова сняли с поста министра иностранных дел накануне ответного визита Тито в Москву в июне. Современники Хрущева и более молодые аппаратчики, такие как Леонид Брежнев, были, как и сам Хрущев, виновны в соучастии в сталинских преступлениях и поэтому не могли ни отрицать его утверждения, ни подвергать сомнению его авторитет. Контролируемая десталинизация устраивала почти всех.

Но нападки Хрущева на Сталина было невозможно держать в секрете, и в этом оказались заложены семена провала. В Советском Союзе официально доклад не публиковали до 1988 года, но западные спецслужбы узнали о нем в считаные дни. То же самое касалось и западных коммунистических партий, хотя их не осведомляли о намерениях Хрущева. Как следствие, за несколько недель слухи об обвинениях Хрущева в адрес Сталина распространились повсюду[341]. Эффект был опьяняющим. Осуждение Сталина и его поступков сбивало с толку и тревожило коммунистов, но оно также несло облегчение. Отныне, как казалось многим, коммунистам больше не придется оправдываться или опровергать наиболее возмутительные нападки критиков. Некоторые члены и попутчики западных компартий ушли, но другие остались, их вера обновилась.

В Восточной Европе последствия сообщения Хрущева об отречении от Сталина были еще драматичнее. В контексте недавнего примирения советского лидера с Тито и роспуска 18 апреля умирающего Коминформа отказ Хрущева от Сталина, казалось, наводил на мысль, что Москва теперь будет благосклонно относиться к различным «путям к социализму» и отвергла террор и репрессии как инструмент коммунистического контроля. Теперь, как считалось, впервые можно будет говорить открыто. Как объяснил чешский писатель Ярослав Сейферт на съезде писателей в Праге в апреле 1956 года: «Снова и снова мы слышим на этом съезде, что писателям необходимо говорить правду. Это значит, что в последние годы писали неправду… Это теперь позади. Кошмар изгнан».

В Чехословакии, чьи коммунистические лидеры хранили тяжелое молчание по поводу своего сталинистского прошлого, память о терроре была еще слишком свежа, чтобы слухи из Москвы могли воплотиться в политические действия[342]. Влияние ударной волны десталинизации в соседней Польше оказалось совсем другим. В июне польскую армию призвали для подавления демонстраций в западном городе Познань, вспыхнувших (как и в Восточном Берлине тремя годами ранее) из-за споров по поводу заработной платы и норм труда. Но это только разожгло всеобщее недовольство, которое длилось всю осень в стране, где советизация никогда не проводилась так тщательно, как в других государствах, и чьи партийные лидеры пережили послевоенные чистки практически невредимыми.

В октябре 1956 года, обеспокоенная перспективой потери контроля над народными настроениями, Польская объединенная рабочая партия решила снять советского маршала Константина Рокоссовского с поста министра обороны Польши и исключить его из Политбюро. В то же время партия избрала Владислава Гомулку на должность первого секретаря, заменив сталиниста Болеслава Берута. Это был важный символический шаг: всего несколько лет назад Гомулка сидел в тюрьме и едва избежал суда. Для польской общественности он являлся символом «национального» польского коммунизма, и его повышение многие восприняли как акт скрытого неповиновения со стороны партии, вынужденной выбирать между национальным электоратом и высшей властью в Москве.

Именно так смотрели на ситуацию советские лидеры. Хрущев, Микоян, Молотов и трое других высокопоставленных деятелей вылетели в Варшаву 19 октября, намереваясь заблокировать назначение Гомулки, запретить свержение Рокоссовского и навести порядок в Польше. Чтобы убедиться в ясности их намерений, Хрущев одновременно приказал бригаде советских танков двинуться в сторону Варшавы. Но в горячих дискуссиях с самим Гомулкой, частично проходивших на взлетной полосе аэропорта, Хрущев пришел к выводу, что с точки зрения советских интересов в Польше лучше всего было бы принять новую ситуацию в Польской партии, а не форсировать события, почти наверняка провоцируя ожесточенную конфронтацию. Гомулка, в свою очередь, заверил русских, что сможет восстановить контроль и не намерен отказываться от власти, выводить Польшу из Варшавского договора или требовать, чтобы советские войска покинули его страну.

Учитывая несоразмерность мощи, стоявшей за Хрущевым и Гомулкой, успех нового польского лидера в предотвращении катастрофы для своей страны был примечательным. Но Хрущев хорошо понял собеседника – как он объяснил советскому Политбюро по возвращении в Москву на следующий день, советский посол в Варшаве Пономаренко «грубо ошибся в своей оценке Гомулки». Ценой коммунистического контроля в Польше могли бы стать некоторые кадровые изменения и либерализация общественной жизни, но Гомулка был здравомыслящим партийным человеком и не собирался отдавать власть улицам или оппонентам партии. Он также был реалистом: если уж он не сможет успокоить волнения в Польше, альтернативой будет Красная армия. Десталинизация, как прекрасно понимал Гомулка, не означала, что Хрущев планировал отказаться от какой-либо сферы влияния или политической монополии Советского Союза.

«Польский октябрь» имел благоприятный исход – мало кто в то время знал, насколько близко Варшава подошла ко второй советской оккупации. Однако в Венгрии дело приняло иной оборот. Это поняли не сразу. Уже в июле 1953 года сталинистское руководство