Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

обязательство открыть внутренний рынок для немецкого неаграрного экспорта французы фактически переложили свою внутреннюю систему сельских гарантий на плечи других членов ЕЭС, тем самым избавив Париж от достаточно дорогостоящей (и политически взрывоопасной) долгосрочной ноши.

Такова основа пресловутой Единой сельскохозяйственной политики ЕЭС (ЕСХП[335]), заявленной в 1962 году и официально оформленной в 1970 году после десятилетия переговоров. Поскольку фиксированные европейские цены выросли, все продукты питания в Европе стали слишком дорогими, чтобы конкурировать на мировом рынке. Эффективные голландские молочные комбинаты оказались не в лучшем положении, чем маленькие и непродуктивные немецкие фермы, поскольку теперь все они подчинялись единой структуре ценообразования. В 1960-е годы ЕЭС прилагало все силы, чтобы разработать методы и правила, направленные на решение этой проблемы. На все продовольственные товары установили целевые цены. Внешние тарифы ЕЭС подняли стоимость импортируемой сельскохозяйственной продукции до уровней, которые обычно ориентировались на самых дорогих и наименее эффективных производителей в Сообществе.

Отныне каждый год ЕЭС предстояло скупать излишки сельскохозяйственной продукции всех своих членов по ценам на 5–7 % ниже «целевых». Затем Сообщество должно было ликвидировать излишек, субсидируя его перепродажу за пределы Общего рынка по ценам ниже, чем в ЕЭС. Этот явно неэффективный процесс был результатом долгого и старомодного торга. Небольшим фермам Германии требовались крупные субсидии, чтобы оставаться в бизнесе. Товары французских и итальянских фермеров не отличались особенно высокими ценами, но никто не осмелился приказать им ограничить производство, а тем более потребовать, чтобы они устанавливали рыночную цену на свою продукцию. Вместо этого каждая страна давала своим фермерам то, что они хотели, перекладывая затраты частично на городских потребителей, но прежде всего на налогоплательщиков.

ЕСХП не являлась чем-то совершенно уникальным в истории. Зерновые тарифы в Европе конца XIX века, направленные против дешевого импорта из Северной Америки, были отчасти аналогичными. В разгар экономического спада в начале 1930-х годов предпринимались различные попытки поддержать цены на сельскохозяйственную продукцию, например производились покупка излишков или выплаты фермерам за то, чтобы они производили меньше. В так и не реализованном франко-германском соглашении 1938 года Германия обещала принять французский сельскохозяйственный экспорт в обмен на то, что Франция откроет свой внутренний рынок для немецкой химической и машиностроительной продукции. Выставка военного времени в оккупированном Париже, посвященная «Европейской Франции», подчеркивала аграрное богатство Франции и выгоды, которые она получит от участия в гитлеровской «Новой Европе».

Современное сельское хозяйство никогда не было свободно от той или иной политически мотивированной защиты. Даже США, чьи внешние тарифы упали на 90 % в период с 1947 по 1967 год, позаботились (и до сих пор заботятся) о том, чтобы исключить сельское хозяйство из этой либерализации торговли. А фермерские продукты с самого начала исключили из обсуждения Генерального соглашения по тарифам и торговле. Таким образом, ЕЭС вряд ли можно было назвать оригинальным. Но негативные последствия общей сельскохозяйственной политики, возможно, все же были уникальными. По мере того как европейские производители становились все более эффективными (их гарантированно высокие доходы позволяли им инвестировать в лучшее оборудование и в удобрения), объем производства значительно превышал спрос, особенно среди товаров, пользующихся политическим покровительством. Имелся заметный перекос в пользу зерновых и животноводства, на которых обычно специализировались крупные французские агробизнесы. Мало что делалось для фермеров, выращивающих фрукты, оливки и овощи в Южной Италии.

Поскольку в конце 1960-х годов мировые цены на продовольствие упали, цены в странах ЕЭС оказались на абсурдно высоком уровне. Через несколько лет после принятия Единой сельскохозяйственной политики европейская кукуруза и говядина будут продаваться по цене 200 % от мировой, а европейское масло – по 400 %. К 1970 году в ЕСХП работали четверо из пяти администраторов Общего рынка, а сельское хозяйство поглощало 70 % бюджета, что было странной ситуацией для некоторых из наиболее промышленно развитых государств мира. Ни одна страна не могла бы проводить такую абсурдную политику, но, переложив это бремя на Сообщество в целом и привязав его к более широким целям Общего рынка, каждое национальное правительство могло выиграть, по крайней мере в краткосрочной перспективе. Только городская беднота и фермеры, не входящие в ЕЭС, проиграли от ЕСХП, и, как правило, первые обычно получали компенсацию другими способами.

На этом этапе большинство стран Западной Европы, конечно, не были членами ЕЭС. Через год после провозглашения Общего рынка британцы, все еще пытаясь предотвратить появление наднационального европейского блока, предложили расширить ЕЭС до промышленной зоны свободной торговли, включив в нее государства – члены ЕЭС, другие европейские страны и Британское Содружество. Де Голль, как и ожидалось, отверг эту идею. В ответ и по инициативе Великобритании представители ряда стран встретились в Стокгольме в ноябре 1959 года и образовали Европейскую ассоциацию свободной торговли (ЕАСТ[336]). Государства-члены – Австрия, Швейцария, Дания, Норвегия, Швеция, Португалия и Великобритания, к которым позже присоединились Ирландия, Исландия и Финляндия, – были в основном процветающими, периферийными и восторженными сторонниками свободной торговли. Их сельское хозяйство, за исключением Португалии, считалось мелкомасштабным, но высокоэффективным и ориентированным на мировой рынок.

По этим причинам, а также из-за их тесных связей с Лондоном (особенно в случае скандинавских стран), ЕЭС от них было мало толку. Но ЕАСТ была (и остается[337]) минималистской организацией, реакцией на недостатки Брюсселя, а не настоящей альтернативой. Она представляла собой всего лишь зону свободной торговли промышленными товарами: цены на аграрные продукты предстояло определять самостоятельно. Некоторые из более мелких государств-членов, такие как Австрия, Швейцария или Швеция, могли процветать на нишевом рынке благодаря своим промышленным товарам с высокой добавленной стоимостью и своей привлекательности для туристов. Другие, например Дания, сильно зависели от Великобритании как рынка сбыта мясных и молочных продуктов.

Но самой Великобритании нужен был гораздо более крупный экспортный рынок промышленной продукции, чем могли предоставить крошечные скандинавские и альпийские союзники. Признавая неизбежность, хотя и все еще надеясь повлиять на формирование политики ЕЭС, правительство Гарольда Макмиллана официально подало заявку на вступление в Европейское экономическое сообщество в июле 1961 года, через шесть лет после высокомерного отказа Лондона от переговоров в Мессине. Ирландия и Дания, чьи экономики были тесно связаны с экономикой Великобритании, тоже подали заявку. Неизвестно, была ли бы британская заявка успешной – большинство государств-членов ЕЭС по-прежнему хотели вступления Великобритании, но они также обоснованно скептически относились к приверженности Лондона основным целям Римского договора. Но вопрос оказался спорным – де Голль, как мы видели, публично наложил вето на вступление Британии в январе 1963 года. Показателем скорости, с которой развивались события после Суэцкого кризиса, является тот факт, что отказ допустить Британию со стороны презираемого доселе европейского сообщества побудил Макмиллана сделать следующую отчаянную запись в личном дневнике: «Это конец… всего, над чем я работал много лет. Вся наша политика внутри страны и за рубежом лежит в руинах».

У британцев не было другого выхода, кроме