Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

Важно не переоценить значение Римского договора. По большей части он представлял собой декларацию будущих добрых намерений. Его подписанты наметили график снижения и гармонизации таможенных тарифов, предложили перспективу возможного выравнивания валют и согласились работать над свободным перемещением товаров, валюты и рабочей силы. Большая часть текста создавала основу для институциональных процедур, предназначенных установить и обеспечить соблюдение будущих правил. Единственное по-настоящему значимое нововведение – создание в соответствии со статьей 177 Европейского суда, в который национальные суды будут передавать дела для окончательного вынесения решений. Оно окажется чрезвычайно важным в последующие десятилетия, но в то время прошло по большей части незамеченным.

В основе ЕЭС лежала слабость, а не сила. Как подчеркивалось в докладе Спаака за 1956 год, «Европа, которая когда-то обладала монополией в сфере обрабатывающей промышленности и получала важные ресурсы из заморских колоний, сегодня видит, что ее внешние позиции ослаблены, ее влияние снижается, а ее способность к прогрессу угасает из-за ее разделенности». Британцы пока не осознавали ситуацию в таком ключе, и именно поэтому они отказались присоединиться к ЕЭС. Идея о том, что Европейский «общий рынок» был частью некой продуманной стратегии, направленной на то, чтобы бросить вызов растущей мощи Соединенных Штатов (трактовка, которая приобрела определенную ценность в политических кругах Вашингтона в последующие десятилетия), совершенно абсурдна. Вновь сформированное ЕЭС полностью зависело от американских гарантий безопасности, без которых его члены никогда не смогли бы позволить себе заниматься экономической интеграцией, исключив всякую озабоченность общей обороной.

Даже в странах-членах не все были полностью довольны новыми предложениями. Во Франции многие консервативные депутаты (в том числе голлисты) голосовали против ратификации Римского договора по «национальным» соображениям, в то время как некоторые социалисты и левые радикалы (в том числе Пьер Мендес-Франс) выступали против формирования «маленькой Европы» без укрепляющего присутствия Великобритании. Министр экономики Германии в правительстве Аденауэра, энтузиаст свободной торговли Людвиг Эрхард, по-прежнему критиковал неомеркантилистский «таможенный союз», который мог нанести ущерб связям Германии с Великобританией, ограничить торговые потоки и исказить цены. По мнению Эрхарда, ЕЭС было «макроэкономической чепухой». Как проницательно заметил один ученый, все могло бы сложиться по-другому: «Если бы Германией правил Эрхард, вероятным результатом стала бы англо-германская ассоциация свободной торговли без сельскохозяйственного компонента, а последствия экономической изоляции в конечном итоге заставили бы Францию присоединиться»[334].

Но все произошло иначе. И в окончательном облике ЕЭС действительно была определенная логика. В течение 1950-х годов страны континентальной Западной Европы все активнее торговали друг с другом. И каждая из них торговала прежде всего с Западной Германией. От ее рынков и продукции все больше зависела возможность восстановления европейской экономики. Более того, каждое послевоенное европейское государство теперь было глубоко вовлечено в экономические дела: через планирование, регулирование, таргетирование роста и всевозможные субсидии. Но продвижение экспорта, перенаправление ресурсов из старых отраслей в новые, поощрение привилегированных секторов, таких как сельское хозяйство или транспорт, – все это требовало трансграничного сотрудничества. Ни одна из западноевропейских экономик не была самодостаточной.

Таким образом, тенденция к взаимовыгодным связям поддерживалась национальными интересами, а не целями шумановского Управления угля и стали, которое не имело никакого отношения к формированию экономической политики в те годы. Та же самая забота о защите и поддержке местных интересов, которая до 1939 года разделяла европейские государства, теперь сблизила их. Переменам способствовали, пожалуй, наиболее важные факторы: устранение препятствий и уроки недавнего прошлого. Голландцев, например, не полностью устраивала перспектива высоких внешних тарифов ЕЭС, которые привели бы к взвинчиванию цен в стране. К тому же, как и бельгийских соседей, их беспокоило отсутствие британцев. Но они не могли допустить, чтобы их отрезали от основных торговых партнеров.

Интересы Германии были смешанными. Будучи главной европейской страной-экспортером, она проявляла растущий интерес к свободной торговле внутри Западной Европы, тем более что немецкие производители потеряли важные рынки в Восточной Европе и не обладали бывшими колониями, которые могли бы эксплуатировать. Однако, как понимал Эрхард, создание протекционистского европейского таможенного союза, ограниченного шестью странами, не обязательно было рациональной целью немецкой политики. Как и британцы, он сам и многие другие немцы, возможно, предпочли бы более широкую и менее регламентированную европейскую зону свободной торговли. Но из-за принципов внешней политики Аденауэр никогда бы не порвал с Францией, как бы ни разнились их интересы. Кроме того, встал вопрос о сельском хозяйстве.

В первой половине XX века слишком много неэффективных европейских крестьян производили ровно столько продуктов питания, сколько требовалось для рынка, который не мог платить им достаточно для выживания. Результатом стала бедность, эмиграция и сельский фашизм. В голодные годы сразу после Второй мировой войны были приняты всевозможные программы, направленные на поощрение и помощь фермерам, в частности, в увеличении производства. Чтобы снизить зависимость от долларового импорта продовольствия из Канады и США, упор сделали на стимулирование объемов производства, а не его эффективности. Фермерам не стоило бояться, что довоенная дефляция вернется: до 1951 года сельскохозяйственное производство в Европе не достигло довоенного уровня, а в период протекционизма и государственной поддержки цен доходы фермеров в любом случае фактически гарантировались. Прибегая к распространенному выражению, сороковые годы стали золотым веком для европейских фермеров. В 1950-е годы объем производства продолжал расти, даже несмотря на то, что излишки сельской рабочей силы были поглощены новыми рабочими местами в городах: европейские крестьяне становились все более успешными фермерами. Но они продолжали извлекать выгоду из постоянного общественного социального обеспечения.

Парадокс был особенно заметным во Франции. В 1950 году страна все еще была нетто-импортером продуктов питания. Но в последующие годы объем собственной сельскохозяйственной промышленности резко возрос. Производство сливочного масла во Франции увеличилось на 76 % в 1949–1956 годах; производство сыра на 116 % в период с 1949 по 1957 год. Производство свекловичного сахара во Франции выросло на 201 % с 1950 по 1957 год. Урожай ячменя и кукурузы достиг ошеломляющих показателей: за тот же период он увеличился на 348 % и 815 % соответственно. Франция теперь была не просто самодостаточной, возникли излишки продовольствия. Третий план модернизации, охватывающий 1957–1961 годы, благоприятствовал еще большему инвестированию в мясо, молоко, сыр, сахар и пшеницу (основные продукты Северной Франции и Парижского бассейна, где влияние мощных французских сельскохозяйственных синдикатов было наибольшим). Тем временем французское правительство, всегда осознававшее символическое значение земли во французской общественной жизни и вполне реальную важность сельских голосов, стремилось сохранить поддержку цен и найти экспортные рынки для всего нового объема продовольствия.

Этот вопрос сыграл жизненно важную роль в решении Франции о вступлении в ЕЭС. Общий европейский рынок мог обеспечить главный экономический интерес страны – приоритетный доступ на зарубежные (особенно немецкие или британские) рынки мяса, молочных и зерновых продуктов. Это, вместе с обещанием дальнейшей поддержки цен и обязательством европейских партнеров скупать излишки французской сельскохозяйственной продукции, убедило Национальное собрание проголосовать за Римский договор. В обмен на