Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

как попытаться еще раз, что они и сделали в мае 1967 года, – лишь для того, чтобы шесть месяцев спустя на них еще раз наложил вето спокойный и мстительный президент Франции. Наконец, в 1970 году, после отставки и последующей смерти де Голля, переговоры между Великобританией и Европой начались в третий раз. На сей раз они завершились успешной заявкой на вступление (отчасти потому, что британская торговля с Содружеством упала настолько, что Лондон больше не оказывал давление на сопротивляющийся Брюссель, требуя гарантировать торговые преференции третьей стороны странам, не входящим в ЕЭС). Но к тому времени, когда Великобритания, Дания и Ирландия, наконец, присоединились к ЕЭС в 1973 году, Сообщество уже сформировалось, и они были уже не в состоянии влиять на него, как когда-то наивно надеялись британские лидеры.

ЕЭС представляло собой франко-германский кондоминиум, в котором Бонн гарантировал финансы Сообщества, а Париж диктовал его политику. Таким образом, желание Западной Германии стать частью Европейского сообщества было куплено дорогой ценой, но многие десятилетия Аденауэр и его преемники платили эту цену, не жалуясь и оставаясь несгибаемыми приверженцами альянса с Францией – скорее, к удивлению Великобритании. Тем временем французы «европеизировали» свои сельскохозяйственные субсидии и трансферы, не заплатив за это потерей суверенитета. Беспокойство по поводу подобной потери всегда было главным во французской дипломатической стратегии: еще в Мессине в 1955 году министр иностранных дел Франции Антуан Пине совершенно ясно изложил цели Франции: наднациональные административные институты хороши, но только в том случае, если они подчинены решениям, принятым единогласно на межправительственном уровне.

Именно с этой целью де Голль запугивал другие государства – члены Европейского экономического сообщества в течение первого десятилетия его существования. Согласно первоначальному Римскому договору, все основные решения (за исключением приема новых членов) должны были приниматься большинством голосов в межправительственном Совете министров. Но, отказавшись от межправительственных переговоров в июне 1965 года до тех пор, пока его коллеги-лидеры не согласились адаптировать финансирование сельского хозяйства к требованиям Франции, президент Франции заблокировал работу Сообщества. Продержавшись шесть месяцев, другие страны сдались. В январе 1966 года они неохотно признали, что в будущем Совет министров больше не сможет принимать меры большинством голосов. Это было первое нарушение первоначального договора и замечательная демонстрация французской грубой силы.

Тем не менее начальные достижения ЕЭС были впечатляющими. Таможенные тарифы внутри Сообщества были отменены к 1968 году, намного раньше запланированного срока. Товарооборот между шестью государствами-членами за тот же период увеличился в четыре раза. Количество сельскохозяйственной рабочей силы неуклонно сокращалось, примерно на 4 % каждый год, в то время как сельскохозяйственное производство в расчете на одного работника росло в шестидесятые на 8,1 % в год. К концу первого десятилетия своего существования, несмотря на тень де Голля, Европейское экономическое сообщество приобрело ауру неизбежности, поэтому другие европейские государства начали выстраиваться в очередь, чтобы присоединиться к нему.

Но были и проблемы. Дорогостоящий, эгоистичный таможенный союз, управляемый из Брюсселя централизованной администрацией и неизбираемым руководителем, не был бесспорным приобретением для Европы или остального мира. Действительно, сеть протекционистских соглашений и косвенных субсидий, созданная по инициативе Франции, совершенно не соответствовала духу и институтам международной торговой системы, возникшей в течение десятилетий после Бреттон-Вудса. В той (значительной) степени, насколько система управления ЕЭС была смоделирована по образцу французской, ее наполеоновское наследие казалось плохим предзнаменованием.

Наконец, влияние Франции в первые годы существования Европейского сообщества помогло создать новую «Европу», уязвимую перед обвинениями в том, что она воспроизвела все худшие черты национального государства в субконтинентальном масштабе: всегда существовал немалый риск, что ценой, которую придется заплатить за восстановление Западной Европы, станет определенный евроцентричный провинциализм. Несмотря на все свое растущее богатство, мир ЕЭС оставался довольно мелким. В некоторых отношениях он на самом деле был намного меньше того мира, который знали французы или голландцы, когда их национальные государства были открыты людям и странам далеко за морями. В обстоятельствах того времени это вряд ли много значило для большинства западноевропейцев, которым в любом случае не приходилось выбирать. Но со временем это привело к явно ограниченному видению «Европы», что имело тревожные последствия для будущего.

Смерть Иосифа Сталина в марте 1953 года спровоцировала борьбу за власть среди его беспокойных наследников. Поначалу казалось, что единственным преемником диктатора может стать глава тайной полиции Лаврентий Берия. Но именно по этой причине его соратники сговорились убить его в июле того же года, и после короткого периода власти Георгия Маленкова именно Никита Хрущев – далеко не самый известный в ближайшем окружении Сталина – был утвержден два месяца спустя на пост Первого секретаря ЦК КПСС[338]. В этом просматривалась некоторая ирония: при всей психической нестабильности Берия был сторонником реформ и даже того, что еще не называлось «десталинизацией». За короткий промежуток времени, отделяющий смерть Сталина от его собственного ареста, он прекратил «дело врачей», освободил некоторых заключенных из ГУЛАГа и даже предложил реформы в государствах-сателлитах, к замешательству местных партийных лидеров.

У нового руководства, коллективного по названию, но с Хрущевым, укрепляющим свое первенство среди равных, не было иного выбора, кроме как следовать по пути, который отстаивал Берия. Смерть Сталина, последовавшая за многими годами репрессий и обнищания, спровоцировала массовые протесты и требования перемен. В 1953 и 1954 годах произошли восстания в сибирских трудовых лагерях в Норильске, Воркуте и Кенгире. Кремлю потребовались танки, самолеты и значительные войска, чтобы взять ситуацию под контроль. Но как только «порядок» был восстановлен, Хрущев вернулся к стратегии Берии. В 1953–1956 годах из ГУЛАГа освободили около пяти миллионов заключенных[339].

В странах народной демократии постсталинская эпоха была отмечена не только Берлинским восстанием 1953 года (см. главу VI), но и сопротивлением даже на таких малоизвестных и обычно запуганных имперских окраинах, как провинциальная Болгария, где рабочие табачных фабрик бунтовали в мае и июне 1953 года. Нигде советской власти ничего всерьез не угрожало, но в Москве очень серьезно отнеслись к масштабам общественного недовольства. Задача, стоящая теперь перед Хрущевым и его командой, заключалась в том, чтобы похоронить Сталина и его эксцессы, не подвергая риску систему, построенную сталинским террором, и преимущества, которые получила партия от своей монополии на власть.

Стратегия Хрущева, как выяснилось в последующие годы, состояла из четырех частей. Во-первых, как мы видели, ему нужно было стабилизировать отношения с Западом после перевооружения Западной Германии, ее вступления в НАТО и создания Варшавского пакта. Во-вторых, Москва начала наводить мосты с «неприсоединившимся» миром, – начиная с Югославии, которую Хрущев и маршал Булганин посетили в мае 1955 года (всего через месяц после подписания Австрийского государственного договора), чтобы возродить советско-югославские отношения после семи лет заморозки. В-третьих, Москва начала поощрять партийных реформаторов в государствах-сателлитах, позволяя осмотрительную критику «ошибок» сталинской «старой гвардии» и реабилитируя некоторых из их жертв, а также положив конец циклу показательных процессов, массовых арестов и партийных чисток.