Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

из Венгрии в результате советской оккупации, большинство из них молодые, многие – представители образованной профессиональной элиты Будапешта и урбанизированного запада страны. Они поселились в США (принявших около 80 000 венгерских беженцев), Австрии, Великобритании, Западной Германии, Швейцарии, Франции и во многих других местах. Некоторое время судьба Надя и его коллег оставалась неопределенной. После почти трех недель в посольстве Югославии в Будапеште 22 ноября их обманом заставили покинуть здание, а затем советские власти немедленно арестовали их и отправили в тюрьму в Румынии.

Кадару потребовалось много месяцев, чтобы решить, что делать с бывшими друзьями и товарищами. Большинство репрессий против молодых рабочих и солдат, принимавших участие в уличных боях, проводились как можно тише, чтобы не вызвать международный протест. Тем не менее, международное сообщество требовало помилования в отношении ряда выдающихся деятелей, таких как писатели Йожеф Гали и Дьюла Обершовски. Особенно деликатным вопросом была судьба самого Надя. В апреле 1957 года Кадар и его коллеги решили вернуть Надя и его «подельников» в Венгрию для суда, но процесс откладывали до июня 1958 года и провели в обстановке строгой секретности. 15 июня 1958 года все обвиняемые были признаны виновными в разжигании контрреволюции и приговорены к смертной казни или длительным срокам тюремного заключения. Писатели Иштван Бибо и Арпад Гёнц (будущий президент посткоммунистической Венгрии) получили пожизненные сроки. Двое других – Йожеф Силадьи и Геза Лошонци – были убиты в тюрьме до начала суда. Имре Надь, Пал Малетер и Миклош Гимеш были казнены на рассвете 16 июня 1958 года.

Венгерское восстание, краткий и безнадежный мятеж на небольшом форпосте Советской империи, оказало потрясающее влияние на ход мировых дел. В первую очередь это был наглядный урок для западных дипломатов. До этого США, официально признавая невозможность вывода восточноевропейских сателлитов из-под советского контроля, продолжали поощрять там «дух сопротивления». Тайные действия и дипломатическая поддержка были направлены, как сказано в программном документе Совета национальной безопасности № 174 (декабрь 1953 г.), на «создание условий, которые сделали бы возможным освобождение сателлитов в благоприятный момент в будущем». Но, как было подчеркнуто в более позднем конфиденциальном политическом документе, составленном в июле 1956 года с учетом потрясений того года, «Соединенные Штаты не готовы прибегнуть к войне, чтобы устранить советское господство над сателлитами» (NSC 5608/1 «Политика США в отношении советских сателлитов в Восточной Европе»).

Действительно, с момента подавления берлинского восстания в 1953 году Госдепартамент пришел к выводу, что в обозримом будущем Советский Союз будет прочно контролировать свою «зону». «Невмешательство» было единственной стратегией Запада в Восточной Европе. Но венгерские повстанцы не могли этого знать. Многие из них искренне надеялись на помощь Запада, воодушевленные бескомпромиссным тоном американской публичной риторики и передачами Радио «Свободная Европа», чьи ведущие-эмигранты призывали венгров взяться за оружие и обещали немедленную иностранную поддержку. Когда такой поддержки не последовало, побежденные повстанцы, по понятным причинам, были озлоблены и разочарованы.

Даже если бы западные правительства хотели сделать больше, обстоятельства складывались крайне неблагоприятно. В тот самый день, когда вспыхнуло венгерское восстание, представители Франции и Великобритании вели в Севре секретные переговоры с израильтянами. Франция, в частности, была озабочена североафриканскими проблемами: как объяснил 27 октября министр иностранных дел Кристиан Пино в весьма конфиденциальной записке представителю Франции в Совете Безопасности ООН, «очень важно, чтобы черновик проекта резолюции, который будет представлен Совету Безопасности по венгерскому вопросу, не содержал никаких положений, которые могли бы помешать нашим действиям в Алжире… Мы особенно против создания комиссии по расследованию». Министр иностранных дел Великобритании Селвин Ллойд написал премьер-министру Энтони Идену в аналогичном ключе четыре дня спустя в ответ на предложение британского посла в Москве обратиться напрямую к советскому руководству, чтобы удержать его от интервенции в Венгрию: «Я лично не думаю, что сейчас подходящий момент для такого послания».

Как объяснил Хрущев коллегам по Президиуму Центрального Комитета 28 октября, «у англичан и французов полный бардак в Египте»[344]. У Эйзенхауэра в этот момент шла последняя неделя предвыборной кампании – в день его переизбрания произошли самые ожесточенные бои в Будапеште. Его Совет национальной безопасности даже не обсуждал Венгрию в течение трех дней после советского вторжения. Они не успевали в полной мере оценить действия Надя, в частности, его отказ от однопартийного правления в стране, не имевшей значения для большой стратегии США (недавний кризис в Польше привлек гораздо больше внимания в Вашингтоне). И когда Венгрия действительно появилась в повестке СНБ на заседании 8 ноября, общее мнение – начиная с Эйзенхауэра – заключалось в том, что во всем виноваты французы и британцы. Если бы они не вторглись в Египет, у Советского Союза не было бы прикрытия для действий против Венгрии. Совесть администрации Эйзенхауэра была чиста.

Советские лидеры, таким образом, увидели преимущество и воспользовались им. В глазах коммунистов реальная угроза, которую представлял Надь, заключалась не в либерализации экономики и не в ослаблении цензуры. Даже венгерская декларация нейтралитета, хотя она и была расценена в Москве как «провокационная», не стала причиной свержения Надя. Чего Кремль не мог одобрить, так это отказа венгерской компартии от монополии на власть, «руководящей роли партии» (Гомулка в Польше постарался этого не допустить). Такой отход от советской практики был острием демократического клина, который означал бы гибель для коммунистических партий повсюду. Вот почему коммунистические лидеры во всех остальных государствах-сателлитах так охотно согласились с решением Хрущева сместить Надя. Когда чехословацкое Политбюро собралось 2 ноября и выразило готовность внести активный вклад в «поддержание всеми необходимыми мерами народной демократии в Венгрии», оно, несомненно, делало это искренне и с энтузиазмом[345].

Даже Тито в конце концов признал, что венгерский крах партийного контроля и аппарата государственной безопасности подает опасный пример. Югославский лидер изначально приветствовал изменения в Венгрии как еще одно свидетельство десталинизации. Но к концу октября ход событий в Будапеште изменил его мнение – близость Венгрии к Югославии, присутствие большого венгерского меньшинства в регионе Воеводина его страны и вытекающие из этого риски распространения протестов были очень значимы для него. Когда Хрущев и Маленков потрудились 2 ноября вылететь в резиденцию Тито на острове в Адриатическом море и проинформировать его о предстоящем вторжении, Тито проявил беспокойство, но в то же время и понимание. Его главной заботой было то, чтобы марионеточное правительство, которое собирались установить в Венгрии, не включало Ракоши и других неисправимых сталинистов. На этот счет Хрущев был рад его успокоить.

Хрущев был явно менее доволен, когда всего два дня спустя Тито предоставил убежище Надю, 15 членам его правительства и их семьям. Югославское решение, по-видимому, было принято в разгар венгерского кризиса и на основании предположения, что русские не заинтересованы в создании мучеников. Но когда советские лидеры выразили недовольство, и особенно после похищения Надя и других при их отъезде из югославского посольства, несмотря на обещание безопасного прохода от самого Кадара,