Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

Прецедент неограниченного советского вмешательства в дела братского коммунистического государства не был рассчитан на то, чтобы вызвать у югославов симпатии в адрес советского руководства. Отношения между Москвой и Белградом снова ухудшились, и югославский режим инициировал попытки наладить отношения с Западом и неприсоединившимися странами Азии. Таким образом, реакция Тито на советское вторжение в Венгрию была неоднозначной. Как и советские лидеры, он был рад восстановлению коммунистического порядка. Но то, как это было достигнуто, создало опасный прецедент и оставило неприятный осадок.

В других местах реакция была совсем не такой неоднозначной. Секретная речь Хрущева, как только она просочилась на Запад, ознаменовала конец определенной коммунистической веры. Но она также допускала возможность постсталинских реформ и обновления, и, пожертвовав самим Сталиным, чтобы сохранить иллюзию ленинской революционной чистоты, Хрущев предложил членам партии и ее попутчикам-прогрессистам миф, за который они могли уцепиться. Но отчаянные уличные бои в Будапеште развеяли все иллюзии относительно этой новой, «реформированной» советской модели. В очередной раз было недвусмысленно показано, что коммунистическая власть покоится не на чем ином, как на стволе танковой пушки. Остальное – диалектика. Западные коммунистические партии начали терять сторонников. По подсчетам Итальянской коммунистической партии, в период с 1955 по 1957 год ее покинуло около 400 000 членов. Как объяснил Тольятти советским лидерам в разгар венгерского кризиса, «венгерские события развивались таким образом, что это очень затрудняет наши разъясняющие действия в партии, а также затрудняет достижение консенсуса в пользу руководства».

В Италии, как и во Франции, Великобритании и других странах, молодые, образованные члены покидали партию толпами[346]. Как и некоммунистических интеллектуалов левых взглядов, их привлекали обещания постсталинских реформ в СССР и сама венгерская революция с ее рабочими советами, студенческими инициативами и предположением о том, что даже правящая партия советского блока может измениться и приветствовать новые направления. Ханна Арендт, например, считала, что именно рост Советов (а не восстановление политических партий Надем) означал подлинный подъем демократии против диктатуры, свободы против тирании. Наконец, как казалось, можно стало говорить о коммунизме и свободе как об одном целом. Как позже выразился Хорхе Семпрун, тогда молодой испанский коммунист, работавший подпольно в Париже: «Тайная речь освободила нас, она дала нам, по крайней мере, шанс избавиться от… сна разума». После вторжения в Венгрию эта надежда испарилась.

Несколько западных наблюдателей пытались оправдать советское вмешательство или, по крайней мере, объяснить его, приняв официальное коммунистическое утверждение о том, что Имре Надь возглавил контрреволюцию или был в нее вовлечен: Сартр характерным образом настаивал на том, что венгерское восстание было отмечено «правым уклоном». Но каковы бы ни были мотивы повстанцев в Будапеште и других местах – а они оказались гораздо более разнообразными, чем представлялось в то время, – не восстание венгров, а советские репрессии произвели наибольшее впечатление на иностранных наблюдателей. Теперь коммунизм навсегда стал ассоциироваться с угнетением, а не с революцией. Сорок лет западные левые смотрели на Россию, прощая все и даже восхищаясь большевистским насилием как ценой революционной уверенности в себе и марша Истории. Москва была зеркалом, льстиво отражавшим их политические иллюзии. В ноябре 1956 года зеркало разбилось.

В меморандуме от 8 сентября 1957 года венгерский писатель Иштван Бибо заметил, что, «сокрушая венгерскую революцию, СССР нанес сильный, возможно смертельный, удар по движениям „попутчиков“ (движению за мир; женским, молодежным, студенческим движениям, группам интеллектуалов и т. д.), которые способствовали укреплению коммунизма». Его наблюдение оказалось проницательным. Лишенный удивительного магнетизма сталинского террора и явленный в Будапеште во всей бронированной посредственности, советский коммунизм утратил очарование для большинства западных сторонников и поклонников. Стремясь избежать «смрада сталинизма», бывшие коммунисты, такие как французский поэт Клод Руа, обратили «свои ноздри к другим горизонтам». После 1956 года секреты истории больше нельзя было найти на мрачных фабриках и в неблагополучных колхозах народных демократий, они таились в других, более экзотических сферах. Сокращающееся меньшинство неисправимых апологетов ленинизма цеплялось за прошлое. Но от Берлина до Парижа новое поколение западных прогрессистов искало утешения и примера за пределами Европы, в надеждах и потрясениях того, что еще не называлось «третьим миром».

Иллюзии утратили силу и в Восточной Европе. Как сообщил британский дипломат в Будапеште 31 октября, в разгар первой серии боев: «Это чудо, что венгерский народ выдержал и отразил этот дьявольский натиск. Они никогда не забудут и не простят». Но не только венгры восприняли близко к сердцу послание советских танков. Румынские студенты вышли на демонстрации в поддержку своих венгерских соседей. Восточногерманские интеллектуалы были арестованы и преданы суду за критику советских действий. В СССР именно события 1956 года сорвали завесу с глаз доселе преданных коммунистов, таких как молодой Леонид Плющ[347]. Новое поколение интеллектуальных диссидентов, таких как Паул Гома в Румынии или Вольфганг Харих в ГДР, родилось на руинах Будапешта.

Отличие Восточной Европы, конечно, заключалось в том, что разочарованные подданные дискредитировавшего себя режима едва ли могли обратиться к далеким странам или возродить революционную веру в сиянии дальних крестьянских восстаний. Они были вынуждены жить в коммунистических режимах, обещаниям которых больше не верили. Восточные европейцы ощутили события 1956 года как квинтэссенцию накопившихся разочарований. Их ожидания от коммунизма, ненадолго возобновленные обещанием десталинизации, угасли. Но также угасли и их надежды на западную помощь. Откровения Хрущева о Сталине или нерешительные шаги по реабилитации жертв показательных процессов предполагали, что коммунизм еще может содержать в себе семена обновления и освобождения, но после Венгрии преобладающим настроением стало циничное смирение.

В этом были и свои преимущества. Именно потому, что население коммунистической Восточной Европы теперь присмирело, а порядок восстановлен, советское руководство эпохи Хрущева смогло разрешить ограниченную степень местной либерализации – как ни иронично, прежде всего в Венгрии. Там после карательного возмездия против повстанцев 1956 года и их сторонников Кадар создал модель «постполитического» коммунистического государства. В обмен на беспрекословное принятие монополии партии на власть венграм была предоставлена строго ограниченная, но реальная степень свободы производить и потреблять. Никого не спрашивали, верят ли они в Коммунистическую партию, тем более в ее лидеров. Было достаточно, что они просто воздерживались от малейшего проявления протеста. Их молчание читалось как молчаливое согласие.

Получившийся «гуляш-коммунизм» обеспечил стабильность Венгрии. А память о подавленных протестах обеспечила стабильность остальной части блока, по крайней мере, на следующее десятилетие. Но это имело цену. Для большинства людей, живущих при коммунизме, «социалистическая» система утратила все радикальные, прогрессистские, утопические обещания, которые когда-то были ей присущи и которые были частью ее привлекательности – особенно для молодежи – еще в начале 1950-х. Теперь это был просто образ жизни, который приходилось терпеть. Это не означало, что он не мог