Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

умерли, не дожив до своего первого дня рождения, на тысячу выживших при родах – резко снизился в Западной Европе за эти десятилетия. В Бельгии он упал с 53,4 в 1950 году до 21,1 в 1970 году, причем большая часть изменений произошла в первое десятилетие. В Италии он снизился с 63,8 до 29,6, во Франции с 52,0 до 18,2. Старики тоже жили дольше – по крайней мере, в Западной Европе, где уровень смертности неуклонно снижался за тот же период. Уровень выживаемости младенцев в Восточной Европе также улучшился, правда, с гораздо худшего начального показателя: в Югославии уровень детской смертности снизился со 118,6 на тысячу в 1950 году до 55,2 двадцать лет спустя[356]. В Советском Союзе уровень снизился с 81 на тысячу в 1950 году до 25 в 1970 году, хотя сильно разнился между республиками. Но уровень рождаемости в коммунистических государствах пошел на спад гораздо раньше, чем на Западе, и с середины 1960-х годов он был более чем сопоставим с постоянно ухудшающимися показателями смертности (особенно среди мужчин).

Существует множество объяснений восстановления европейской фертильности после Второй мировой войны, но большинство из них сводятся к комбинации оптимизма и бесплатного молока. Во время длительного демографического спада 1913–1945 годов правительства тщетно пытались способствовать деторождению: компенсируя патриотическими призывами, семейными «кодексами» и другими законами хроническую нехватку мужчин, жилья, рабочих мест и безопасности. Теперь – даже до того, как послевоенный рост перешел в стабильную занятость и потребительскую экономику – сочетания мира, безопасности и мер государственного поощрения было достаточно, чтобы достичь того, чего не могла добиться никакая пропаганда деторождения до 1940 года.

Демобилизованные солдаты, вернувшиеся военнопленные и политические депортированные, воодушевленные схемами нормирования и распределения, которые благоприятствовали супружеским парам с детьми, а также денежными пособиями на каждого ребенка, воспользовались первой возможностью, чтобы вступить в брак и создать семью. И было кое-что еще. К началу 1950-х годов страны Западной Европы могли предложить гражданам больше, чем просто надежду и социальную защиту: они предоставляли изобилие рабочих мест. В течение 1930-х годов средний уровень безработицы в Западной Европе составлял 7,5 % (11,5 % в Великобритании). К 1950-м годам он упал ниже 3 % везде, кроме Италии. К середине 1960-х годов средний показатель по Европе составлял всего 1,5 %. Впервые с момента начала учета Западная Европа испытала полную занятость. Во многих секторах теперь наблюдалась хроническая нехватка рабочей силы.

Несмотря на рычаги воздействия, которые эта нехватка давала в руки организованным рабочим, профсоюзы (за примечательным исключением Великобритании) были либо слабы, либо неохотно использовали свою власть. Это было наследием межвоенных десятилетий: боевые или политические профсоюзы так и не оправились полностью от последствий Великой депрессии и фашистских репрессий. В обмен на новообретенный значимый статус в качестве национальных партнеров по переговорам представители профсоюзов в 1950-е и в начале 1960-х годов часто предпочитали сотрудничать с работодателями, а не использовать нехватку рабочей силы для немедленной выгоды. В 1955 году между представителями рабочих автомобильной промышленности и национализированным производителем автомобилей Renault было заключено первое в истории Франции соглашение об условиях труда. Примечательно, что основной выгодой рабочих стала не повышенная заработная плата, а новаторская уступка в виде третьей недели оплачиваемого отпуска[357]. Верный признак изменения взглядов на ситуацию.

Еще одна причина, по которой старые рабочие профсоюзы больше не имели сильного влияния в Западной Европе, заключается в том, что их база – квалифицированные рабочие-мужчины – сокращалась. Занятость в угольной, сталелитейной, текстильной и других отраслях промышленности родом из XIX века сокращалась, хотя на это не обращали внимания до 1960-х годов. Все больше и больше рабочих мест открывалось в третичном секторе, многие из них занимали женщины. Некоторые профессии – текстильное производство, домашний труд – были сильно феминизированы на многие десятилетия. Но после войны возможности трудоустройства в обеих этих отраслях резко сократились. Женская рабочая сила больше не состояла из одиноких женщин, работающих служанками или работницами на фабриках. Все большую долю составляли пожилые женщины (часто замужние), работающие в магазинах, офисах и некоторых низкооплачиваемых профессиях: в частности, в сестринском деле и преподавании. К 1961 году треть рабочей силы в Великобритании составляли женщины, и две из трех занятых женщин работали на канцелярских или секретарских должностях. Даже в Италии, где пожилые дамы традиционно не входили в ряды (официально) занятых, к концу 1960-х годов 27 % рабочей силы составляли женщины.

Ненасытный спрос на рабочую силу в процветающем северо-западном регионе Европы объясняет заметные массовые миграции в 1950-х и начале 1960-х годов. Они принимали три формы. Во-первых, мужчины (и в меньшей степени женщины и дети) покидали сельскую местность ради городов и переезжали в более развитые регионы своей страны. В Испании более миллиона жителей Андалусии переехали на север в Каталонию за два десятилетия после 1950 года: к 1970 году 1,6 миллиона испанцев, родившихся в Андалусии, жили за пределами родного региона, 712 000 из них в одной только Барселоне. В Португалии значительная часть жителей обедневшего региона Алентежу уехала в Лиссабон. В Италии в период с 1955 по 1971 год, по некоторым оценкам, девять миллионов человек переехали из одного региона страны в другой.

Эта модель перемещения населения не ограничивалась Средиземноморьем. Миллионы молодых людей, которые покинули Германскую Демократическую Республику и отправились в Западную Германию в период с 1950 по 1961 год, возможно, выбирали политическую свободу, но, направляясь на Запад, также искали высокооплачиваемую работу и лучшую жизнь. В этом отношении они мало чем отличались от своих испанских или итальянских современников – или четверти миллиона шведов из сельских центров и с севера страны, которые переехали в города в десятилетие после 1945 года. Большая часть этого движения была обусловлена неравенством доходов. Но желание избежать трудностей, изоляции, унылой деревенской жизни и гнета традиционных сельских иерархий также сыграло роль, особенно для молодых людей. Одним из побочных преимуществ было то, что заработная плата тех, кто остался, и количество доступной им земли в результате увеличились.

Второй путь миграции включал переезд из одной европейской страны в другую. Эмиграция из Европы, конечно, не была чем-то новым. Но 15 миллионов итальянцев, покинувших страну между 1870 и 1926 годами, как правило, уезжали за океан: в Соединенные Штаты или Аргентину. То же самое было и с миллионами греков, поляков, евреев и других, эмигрировавших в те же годы, или со скандинавами, немцами и ирландцами более раннего поколения. После Первой мировой войны, к примеру, шахтеры и сельскохозяйственные рабочие из Италии и Польши постоянно стекались во Францию. А в 1930-х годах политические беженцы спасались на Западе от нацизма и фашизма. Но внутриевропейская миграция, особенно в поисках работы, оставалась исключением.

К концу 1950-х годов все это изменилось. Трансграничное движение рабочей силы началось вскоре после окончания войны – после соглашения от июня 1946 года десятки тысяч молодых итальянских рабочих отправились организованными колоннами на работу в шахты Валлонии в обмен на бельгийское обязательство поставлять уголь в Италию. Но в 1950-е годы экономическая экспансия Северо-Западной Европы опережала рост местного населения: поколение «бэби-бумеров» еще не