Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

инвестировать в южный регион. Она служила средством, с помощью которого государство направляло до 60 % новых активов на юг. И за десятилетия после 1957 года это позволило создать 12 «зон роста» и 30 «ядер роста», разбросанных по всей южной трети полуострова.

Как и крупномасштабные государственные проекты в других местах, Cassa была неэффективной и довольно коррумпированной. Подавляющий объем выгод доставался привилегированным прибрежным регионам; большая часть новой промышленности, которую она поставила на ноги, была капиталоемкой и, таким образом, создавала мало рабочих мест. Многие из мелких, «независимых» ферм, образованных в результате аграрной реформы в регионе, оставались зависимыми от государства, что сделало Mezzogiorno своего рода полупостоянным регионом социального обеспечения. Тем не менее к середине 1970-х годов потребление на душу населения на юге удвоилось, местные доходы росли в среднем на 4 % в год, детская смертность сократилась вдвое, а электрификация была на пути к завершению. А ведь в памяти поколения этот регион был одним из самых заброшенных и отсталых в Европе. Учитывая скорость, с которой развивался промышленный север – как мы увидим, отчасти благодаря южным рабочим, – поражает не бессилие Cassa сотворить экономическое чудо к югу от Рима, а тот факт, что регион вообще смог шагать в ногу с остальными. За это итальянские власти заслуживают некоторой похвалы.

В других местах роль правительства различалась, но она никогда не была ничтожной. Во Франции государство ограничивалось тем, что получило название «индикативное планирование». Оно использовало рычаги власти, чтобы направить ресурсы в выбранные регионы, отрасли и даже продукты, и сознательно компенсировало парализующее мальтузианское недостаточное инвестирование предвоенных десятилетий. Правительственные чиновники могли осуществлять довольно эффективный контроль над внутренними инвестициями, особенно потому, что в эти первые послевоенные десятилетия валютные законы и ограниченная мобильность международного капитала сдерживали иностранную конкуренцию. Ограниченные в свободе искать более выгодные краткосрочные доходы за рубежом, банкиры и частные кредиторы во Франции и других странах инвестировали в экономику страны[355].

В Западной Германии, где хорошо помнили межвоенное время конфликта и нестабильности (как политической, так и денежной), власти в Бонне гораздо менее активно, чем их французские или итальянские коллеги, занимались планированием и управлением экономическим поведением, но уделяли гораздо больше внимания мерам, направленным на предотвращение или смягчение социальных конфликтов, особенно между работодателями и рабочими. В частности, они поощряли и гарантировали переговоры и «социальные контракты», призванные снизить риск забастовок или инфляции заработной платы. Как следствие, частные предприятия (и банки, с которыми они работали или которые ими владели) были более склонны инвестировать в свое будущее, поскольку они могли рассчитывать на долгосрочное сдерживание заработной платы со стороны своих рабочих. Рабочие цехов в Западной Германии, как и в Скандинавии, получали компенсацию за эту сравнительную покорность гарантиями занятости, низкой инфляцией и, прежде всего, всеобъемлющими социальными услугами и льготами, финансируемыми за счет крайне прогрессивных ставок налогообложения.

В Великобритании правительство более прямо вмешивалось в экономику. Большинство национализаций, предпринятых лейбористским правительством в 1945–1951 годах, пришедшие ему на смену консервативные правительства оставили в силе. Но обе партии отказались от долгосрочного экономического планирования или агрессивного вмешательства в отношения между трудящимися и руководством. Такое активное участие приняло форму управления спросом – манипулирования процентными ставками и предельными налоговыми диапазонами для поощрения сбережений или расходов. Это были краткосрочные тактики. Главной стратегической целью всех британских правительств в эти годы было предотвратить возврат к болезненному уровню безработицы 1930-х годов.

По всей тогдашней Западной Европе правительства, работодатели и рабочие сговорились создать добродетельный круг: высокие государственные расходы, прогрессивное налогообложение и ограниченный рост заработной платы. Как мы видели, эти цели уже были вписаны в широко распространенный, выкованный во время войны и после нее консенсус по поводу необходимости плановой экономики и некоторой формы «государства всеобщего благосостояния». Таким образом, эти цели – продукт правительственной политики и коллективного намерения. Но благоприятное условие для их невероятного успеха находилось за пределами прямой досягаемости правительственных действий. Триггером европейского экономического чуда и социальных и культурных изменений, которые последовали за ним, стал быстрый и устойчивый рост населения Европы.

В прошлом в Европе наблюдались всплески демографического роста – последний раз в середине XIX века. Но они обычно не приводили к устойчивому росту населения: либо потому, что традиционное сельское хозяйство не могло прокормить слишком много ртов, либо из-за войн и болезней, либо потому, что новое избыточное население, особенно молодые люди, эмигрировало за границу в поисках лучшей жизни. А в XX веке война и эмиграция удерживали рост населения в Европе значительно ниже того, что можно было бы ожидать от возросшей рождаемости предыдущих десятилетий.

К началу Второй мировой войны косвенные последствия потери поколения молодых людей в Первой мировой войне, вместе с экономической депрессией, гражданскими войнами и политической неопределенностью 1930-х годов, снизили рождаемость в некоторых частях Западной Европы до исторического минимума. В Великобритании было всего 15,3 успешных родов на тысячу человек; в Бельгии – 15,4; в Австрии – 12,8. Во Франции, где в 1939 году уровень рождаемости составлял 14,6 на тысячу человек, смертность превышала рождаемость не только во время Первой мировой войны, в 1919 году и снова в 1929 году, но и каждый год с 1935 по 1944 год. Там, как и в Испании времен гражданской войны, численность населения неуклонно сокращалась. В остальной части средиземноморской Европы и к востоку от Вены уровень рождаемости был выше, иногда вдвое превышая уровень Запада. Но повышенный уровень детской смертности и более высокие показатели смертности во всех возрастных группах означали, что даже там рост населения был незначительным.

Именно на этом фоне, а также на фоне дополнительной демографической катастрофы Второй мировой войны, следует рассматривать послевоенный бэби-бум. В период с 1950 по 1970 год население Великобритании выросло на 13 %; в Италии – на 17 %. В Западной Германии население выросло за эти годы на 28 %; в Швеции – на 29 %; в Нидерландах – на 35 %. В некоторых из этих случаев внутренний прирост населения был усилен иммиграцией (возвращением колонистов в Нидерланды; восточногерманских и других беженцев в Федеративную Республику). Но во Франции внешние факторы играли лишь незначительную роль: между первой послевоенной переписью 1946 года и концом шестидесятых годов население Франции выросло почти на 30 % – самый быстрый темп роста, когда-либо зарегистрированный там.

Отличительной чертой Европы 5060-х годов – ее можно сразу же почерпнуть из любой тогдашней уличной сцены – было количество детей и молодежи. После 40-летнего перерыва Европа снова становилась молодой. Пик рождаемости в послевоенный период в большинстве стран пришелся на 1947–1949 годы – в 1949 году во Франции родилось 869 000 детей, по сравнению с 612 000 в 1939 году. К 1960 году в Нидерландах, Ирландии и Финляндии 30 % населения были моложе 15 лет. К 1967 году во Франции каждый третий был моложе 20. Дело не только в том, что после войны родились миллионы детей: удивительное количество из них выжило.

Благодаря улучшению питания, жилья и медицинского обслуживания уровень детской смертности – число детей, которые