Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

Однако западноевропейский экономический бум отличала степень фактической европейской интеграции, к которой он привел. Еще до Римского договора будущие государства – члены Европейского экономического сообщества торговали в основном друг с другом: в 1958 году 29 % экспорта Германии (по стоимости) направлялось во Францию, Италию и страны Бенилюкса, а еще 30 % – в другие европейские государства. Накануне подписания Римского договора 44 % бельгийского экспорта уже направлялись ее будущим партнерам по ЕЭС. Даже такие страны, как Австрия, Дания или Испания, которые официально вступили в Европейское сообщество лишь много лет спустя, уже были интегрированы в его торговые сети: в 1971 году, за 20 лет до вступления в будущий Европейский союз, Австрия получала более 50 % импорта от шести первоначальных государств – членов ЕЭС. Европейское сообщество (позднее Союз) не заложило основу для экономически интегрированной Европы. Скорее, оно представляло собой институциональное выражение процесса, который уже шел[352].

Другим важным элементом послевоенной экономической революции было повышение производительности труда европейских рабочих. Между 1950 и 1980 годами производительность труда в Западной Европе росла в три раза быстрее по сравнению с предыдущими 80 годами: ВВП за час работы рос даже быстрее, чем ВВП на душу населения. Учитывая, насколько больше людей работали, это указывает на заметный рост эффективности и почти везде – на значительное улучшение трудовых отношений. Это также было в какой-то мере следствием наверстывания упущенного: политические потрясения, массовая безработица, недостаточные инвестиции и физическое разрушение в течение предыдущих 30 лет оставили большую часть Европы на исторически низкой отправной точке после 1945 года. Даже без современного интереса к модернизации и обновлению технологий экономические показатели, вероятно, продемонстрировали бы некоторое улучшение.

Однако за устойчивым ростом производительности лежал более глубокий, постоянный сдвиг в характере работы. В 1945 году бо́льшая часть Европы все еще была доиндустриальной. Страны Средиземноморья, Скандинавия, Ирландия и Восточная Европа по-прежнему были преимущественно сельскими и по любым меркам отсталыми. В 1950 году трое из четырех работающих взрослых в Югославии и Румынии были крестьянами. Каждый второй работающий был занят в сельском хозяйстве в Испании, Португалии, Греции, Венгрии и Польше; в Италии – двое из пяти. Каждый третий работающий австриец трудился на ферме; во Франции почти трое из каждых десяти работающих были фермерами того или иного рода. Даже в Западной Германии 23 % работающего населения было занято в сельском хозяйстве. Только в Великобритании, где этот показатель составлял всего 5 %, и в меньшей степени в Бельгии (13 %) промышленная революция XIX века действительно положила начало постаграрному обществу[353].

В следующие 30 лет множество европейцев покинуло землю и отправилось работать в города, причем самые большие изменения произошли в 1960-х годах. К 1977 году только 16 % работающих итальянцев трудились на земле; в регионе Эмилия-Романья на северо-востоке доля активного населения, занятого в сельском хозяйстве, резко упала с 52 % в 1951 году до всего лишь 20 % в 1971 году. В Австрии национальный показатель снизился до 12 %, во Франции – до 9,7 %, в Западной Германии – до 6,8 %. Даже в Испании к 1971 году в сельском хозяйстве было занято только 20 %. В Бельгии (3,3 %) и Великобритании (2,7 %) фермеры становились статистически (если не политически) незначительным меньшинством. Сельское хозяйство и молочное производство стали более эффективными и менее трудоемкими, особенно в таких странах, как Дания или Нидерланды, где масло, сыр и свинина были теперь прибыльными экспортными товарами и основой внутренней экономики.

В процентном отношении к ВВП сельское хозяйство неуклонно снижалось: в Италии его доля в национальном производстве опустилась с 27,5 % до 13 % в период с 1949 по 1960 год. Больше остальных выиграл третичный сектор (включая государственную занятость), где оказались многие бывшие крестьяне или их дети. Некоторые места – Италия, Ирландия, части Скандинавии и Франция – перешли за одно поколение напрямую от аграрной экономики к экономике, основанной на услугах, фактически минуя индустриальную стадию, в которой Великобритания или Бельгия пребывали почти столетие[354]. К концу 1970-х годов явное большинство занятого населения Великобритании, Германии, Франции, стран Бенилюкса, Скандинавии и альпийских стран работало в сфере услуг – связи, транспорте, банковском деле, государственном управлении и тому подобном. Италия, Испания и Ирландия слегка отставали.

В коммунистической Восточной Европе, напротив, подавляющее большинство бывших крестьян перевели в трудоемкую, технологически отсталую горнодобывающую промышленность и промышленное производство. В Чехословакии занятость в третичном секторе услуг фактически снизилась в 1950-х годах. Если добыча угля и железной руды снижалась в середине 1950-х годов в Бельгии, Франции, Западной Германии и Великобритании, то в Польше, Чехословакии и ГДР она продолжала расти. Догматический акцент коммунистов на добыче сырья и производстве продукции первого передела действительно привел к быстрому первоначальному росту валового выпуска и ВВП на душу населения. В краткосрочной перспективе промышленный акцент коммунистической командной экономики, таким образом, казался впечатляющим (не в последнюю очередь для многих западных наблюдателей). Но это не предвещало ничего хорошего для будущего региона.

Упадок сельского хозяйства сам по себе мог бы объяснить большую часть роста Европы, так же как переход от деревни к городу и от фермерства к промышленности, сопровождавшие подъем Великобритании к превосходству столетием ранее. Тот факт, что в стране не осталось избыточного сельскохозяйственного населения, которое можно было бы перевести в низкооплачиваемую обрабатывающую промышленность или сферу услуг, и, следовательно, отсутствовала возможность роста эффективности за счет быстрого выхода из отсталости, помогает объяснить относительно низкие показатели Великобритании в эти годы. При этом темпы роста постоянно отставали от темпов роста Франции или Италии (или Румынии, если уж на то пошло). По той же причине Нидерланды превзошли своего промышленно развитого бельгийского соседа в эти десятилетия, извлекая выгоду из «единовременного» перевода избыточной сельской рабочей силы в доселе неразвитые промышленный сектор и сферу услуг.

Роль правительства и планирования в европейском экономическом чуде оценить сложнее. В некоторых местах она казалась почти излишней. Например, «новая» экономика Северной Италии черпала большую часть энергии из тысяч небольших фирм, где работали члены одной семьи (которые часто еще и нанимались на сезонные сельскохозяйственные работы), фирм с низкими накладными расходами и инвестиционными затратами, плативших небольшие или нулевые налоги. К 1971 году 80 % рабочей силы страны было занято в организациях с числом сотрудников менее сотни – часто гораздо менее. Итальянское правительство закрывало глаза на фискальные, земельные, строительные и другие нарушения, нонеясно, как еще оно экономически поддерживало усилия этих фирм.

В то же время роль государства имела решающее значение в финансировании крупномасштабных изменений, которые находились за пределами досягаемости индивидуальной инициативы или частных инвестиций. Неправительственное европейское капитальное финансирование оставалось скудным длительное время, а частные инвестиции из Америки не заменили помощь по «плану Маршалла» или военную помощь до конца 1950-х годов. В Италии Cassaperil Mezzogiorno, инициатива, поддержанная крупным кредитом Всемирного банка, изначально инвестировала в инфраструктуру и аграрные улучшения: мелиорацию земель, строительство дорог, дренажных систем, виадуков и т. д. Позже она обратилась к поддержке новых промышленных предприятий. Она предлагала стимулы – кредиты, гранты, налоговые льготы – для частных фирм, желающих