Как Америка стала великой. На пути к американской исключительности - Дмитрий Викторович Суржик

на правилах. Иными словами, само наличие этих вечно меняющихся и никому (кроме американского президента) неизвестных правил необходимо для того, чтобы обвинить любую неугодную США страну в их нарушении. Эта практика расцвела пышным цветом, и США начиная с 1999 года стараются изобразить каждого своего военного противника именно уголовным преступником. Зачем? Чтобы исключить всякое фундаментальное равенство между воюющими сторонами и разрешить себе использование всех мыслимых средств. Поэтому сербы – в рамках вселенной американской пропаганды – устраивали геноцид албанцам; Саддам Хуссейн переместил лаборатории «Аль-Каиды» (запрещенная в РФ организация) в Ирак; ливийский диктатор Каддафи раздавал виагру своим солдатам, чтобы они насиловали его политических противников; сирийский президент Башар Асад использовал химическое оружие против религиозных борцов за демократию и т. д., и т. п. Примерно так же поступал Рим после победы во Второй Пунической войне, когда стремился изобразить всякого своего врага в первую очередь нарушителем закона.

Когда Ирак был оккупирован, оказалось, что теперь перед США возникла сложная проблема. Как создать устойчивое проамериканское государство? Этот вопрос мучил американцев со времен Вьетнамской войны. Теперь, казалось, благодаря неоконсерваторам ответ был найден: как можно сильнее либерализовав экономику Ирака и вычистив из государственного управления всех, кто хоть как-то был связан с прошлым режимом, вплоть до уровня мельчайших чиновников (дебаасизация). В самом деле: ведь устройство США и так идеально, зачем в нем что-то менять? Зато вот иностранные общества являются «неправильными», и их надо переделать по американскому шаблону. На это накладывались идейно крепкие речекряки и совершенно фантастическое представление о мире за пределами американских границ.

Сенатор Джон Маккейн говорил в 2003 году: «Нет истории жестоких схваток между суннитами и шиитами, так что, я думаю, они, вероятно, смогут ужиться». Консервативный комментатор Уильям Кристол говорил: «В большинстве арабских стран живут и сунниты, и шииты, и в большинстве своем они прекрасно живут вместе». Выступая перед комитетом Палаты Представителей по бюджету, тогдашний заместитель министра обороны Пол Вулфовиц заметил, что в сравнении с Балканами «в Ираке не было сведений о борьбе разных этнических ополчений… Там живут арабы, 23 миллиона самых образованных людей в арабском мире, которые будут приветствовать нас как освободителей».

Хуже того, творцы американской политики верили в то, что демократизация является решением проблемы напряженности между шиитами и суннитами. Профессор Гарварда Ной Фельдман, один из главных авторов новой иракской конституции, был уверен, что демократический процесс объединит суннитов и шиитов: «…можно с уверенностью предсказать, что обычная политика возымеет свое действие, и шииты разделятся на множество партий, которые, в свою очередь, будут искать в суннитах партнеров для создания парламентского большинства»[394].

В этом отношении еще никто не снял более точной картины американского образа действий – как в Ираке, так и в «расовой политике» внутри своей страны, – чем Ларс фон Триер в художественном фильме «Мандерлей».

Результатом стало не создание процветающей либеральной проамериканской демократии или хотя бы стабильной проамериканской диктатуры, а экономический хаос, религиозно-политическая радикализация и, что не менее важно, постепенное усиление в Ираке влияния Ирана. Одним из факторов, который удержал Буша-старшего от полного уничтожения правительства Саддама Хуссейна, было то, что иракская диктатура сдерживала революционный шиитский Иран. Теперь этот фактор был убран с доски и, с учетом того, что в Ираке было шиитское большинство (около 60% населения), возможности Ирана по расширению своего влияния в Месопотамии резко увеличились. В свою очередь, утверждение шиитов у власти после разгрома Ирака в 2003 году привело к репрессиям против суннитов, ранее находившихся у власти, и к радикализации суннитского населения. А это привело к тому, что США пришлось вести антипартизанскую войну – и с шиитами (организациями наподобие «Армии Махди»), и с суннитами. В итоге в 2011 году США с облегчением вывели войска из Ирака. Было потрачено около 1 триллиона долларов и 8 лет для того, чтобы в итоге усилить исламских экстремистов, с одной стороны, и Иран – с другой. Спустя три года США пришлось в едином строю с Ираном спасать «хрупкую иракскую демократию» от боевиков ИГИЛ (запрещенная в РФ организация), настроенных фанатично антишиитски, и тем самым дополнительно усиливать позиции Ирана в Ираке. На данный момент поддерживаемые текущим иракским (и иранским) правительством «Силы народной мобилизации» обстреливают американские военные объекты на Ближнем Востоке, и американцы бомбят их в ответ[395].

На это наложилось дополнительное ухудшение отношений с Ираном. В 1990-е годы вражда между США и Ираном, вспыхнувшая после антиамериканской и шиитской революции 1979 года, пошла на спад. Иран гораздо сильнее ненавидел режим Хуссейна, который вел против него восьмилетнюю войну (при поддержке США и СССР). Иранцы в 1990-е годы тихо кооперировались с американцами на этом направлении. И не только там: например, Иран поддержал боснийскую политику Америки. Военное вторжение в Ирак и причисление Ирана к «оси зла» президентом Бушем-младшим насторожили иранцев и заставили их уделять гораздо больше внимания собственной обороне. Администрация Буша оказалась в очень неудобном положении. Она уже вела две дорогие (и все менее популярные) войны и едва ли могла себе позволить третью; при этом ее же политика одновременно подстегивала Иран к военной мобилизации и затрудняла возможность его балансирования региональными игроками, поскольку ключевой элемент баланса (Ирак) был теперь разрушен самими американцами.

В Афганистане дело обернулось еще хуже, несмотря на то что в отличие от Второй войны в Ираке у американцев было более прочное моральное основание. Так же как и в Ираке, им с легкостью удалось занять страну. Затем началась сложная часть. Талибан, опиравшийся на пуштунское большинство страны, продолжил партизанское сопротивление. Американцы сделали ставку на национальные меньшинства: узбеков, таджиков и шиитов-хазарейцев. Пуштунов систематически исключали из органов новой власти (за вычетом небольшой группировки пуштунов-эмигрантов). Как пишет Эми Чуа: «Хотя таджики составляют только 24% от населения Афганистана, 70% командиров армейских корпусов в поддерживаемой американцами афганской национальной армии были таджиками. И пока американские авиаудары наносились по преимущественно пуштунским регионам, а таджики богатели, горькая присказка появилась у афганских пуштунов: “Мы получаем пули, а они доллары”»[396].

Это дополнялось тем, что по мере американской оккупации афганская экономика деградировала. Как деградировала? А вот так. До начала политической турбулентности 1970-х годов структура афганской экономики была примерно такой: сельское население составляло 86%, промышленность (мелкая и мельчайшая) давала лишь 21,8% ВВП (1970 год). Грамотность составляла 12,7%. Ввод советских войск в Афганистан положения не улучшил. Но оно, по крайней мере, было законсервировано: скажем, доля промышленности в ВВП страны составляла 21,15%. После вывода советских войск (1989 год) и краха просоветского режима Мохаммада Наджибуллы (1992 год) Афганистан был охвачен войной между варлордами, в ходе которой победило исламистское движение «Талибан». Это была суровая