Как Америка стала великой. На пути к американской исключительности - Дмитрий Викторович Суржик

строители империи в вооруженных силах и агентствах национальной безопасности открыто говорят о необходимости установить гегемонию над Украиной в контексте игры с нулевой суммой в контексте русско-американского противостояния. Украина не дает России, которая становится более националистической и авторитарной, получить прямой доступ к границам Восточно-Центральной Европы, включая членов НАТО – Польшу и Венгрию – Юго-Восточной Европы и Балкан. […] Повторное включение Украины в состав русского супер-государства […] раздавит все надежды на ориентированные на Запад, демократические восточнославянские государства в Европе. Только вопросом времени будет то, когда это русское супер-государство вернется к своему историческому поведению и станет оказывать влияние в регионе[403].

Напомним, что эти слова были произнесены в мае 2001 года. Умозрительное «супер-государство», да еще и авторитарно-националистическое, выглядело примерно так:

Те баснословные года, с их мощным вторжением чисто политического отношения к суверенитету в область правотворчества, запечатлелись в государственных реалиях России начала нового века: в немыслимом до 1990-х статусе областей как субъектов Федерации; в ее договорах со «своими» республиками как «суверенными государствами в составе Российской Федерации» и особенно с Татарстаном, который величался в договоре «ассоциированным» с Россией государством (это позволяло татарским политикам даже и в начале 2000-х заявлять о верховенстве договора как «международного документа» над Конституцией России); наконец, в конституционном утверждении о равноправии всех федеративных субъектов – утверждении, не то пригибающем республики до областей, не то возвышающем области до республик[404].

Улучшение русского экономического и внутриполитического положения и подтверждение территориальной целостности РФ тотчас же вызвало жесткую реакцию. Сенатор Марк Порций Катон в свое время привез из Карфагена большой финик, символ экономического возрождения Карфагена и, следовательно, угрозу Риму – с вытекающими из этого политическими последствиями. Полным аналогом такого «карфагенского финика» для американской политики было заявление Фионы Хилл (2004 год) о том, что Россия стала «энергетической сверхдержавой»[405]: это было не признанием русской способности к восстановлению после катастроф, а артикулированием проблемы и поиском путей ее решения. Таким образом, эта концепция была, собственно, не чем иным, как пропагандистским фантомом, призванным раздуть политические возможности РФ для мотивирования жесткой политики в ее отношении. Как писал русский ученый Вадим Цымбурский:

Наш мир устроен так, что в нем для экспортеров топлива геополитика сводится к геоэкономике: к поиску инвесторов и покупателей, к согласованию объемов добычи с иными экспортерами, к прокладке трубопроводов (при этом вовсе не включая в себя геостратегии). Производитель и экспортер нефти не контролирует регионы, куда она течет, и, как правило, даже те, через которые она течет. […] В этом мире экспортер топлива, по существу, не имеет права использовать услуги, оказываемые им импортеру, как средство давления на того в случае возникновения между ними геостратегического спора (во время конфликта с ЕС по вопросу транспортных связей с Калининградом, своим анклавом, Россия была не властна «прищемить» европейцев их зависимостью от российского газа). Более того, геостратегически «кастрированный» экспортер легко оказывается геоэкономически беспомощен даже перед аппетитами суверенного владельца территорий, через которые проходят транзитом нефте– и газопроводы (вспомним историю с неоплаченными откачками российского газа в Украине). Геостратегия, контроль над территориями как средство решения геоэкономических задач, – оружие, отнятое у производителя и экспортера топлива, но при этом сплошь и рядом используемое против него потребителями его товара для удовлетворения своих запросов на своих же условиях[406].

В 2006 году вице-президент США Ричард Чейни потребовал смены правительств в Минске и Москве (т. н. Вильнюсская речь), упомянув о том, что ему в РФ и Белоруссии не нравится:

То, что верно в Вильнюсе, верно также в Тбилиси и Киеве, верно и в Минске, и в Москве. […] Мир знает, что происходит в Беларуси. Мирных демонстрантов избивают, диссиденты исчезают, под властью правительства, подделывающего выборы и запрещающего флаг собственной страны, царит атмосфера страха. В единой и свободной Европе нет места таким режимам. […] В сегодняшней России враги реформ стремятся уничтожить приобретения последнего десятилетия. Во многих сферах гражданского общества – от религии и СМИ до адвокатских групп и политических партий – правительство несправедливо и неправильно ограничивает права своего народа. Другие действия русского правительства были контрпродуктивны и могут начать влиять на отношения с другими странами. Ничьим легитимным интересам не служит то, что нефть и газ становятся орудиями запугивания или шантажа, либо манипуляциями поставками или попытками монополизовать транспортировку. И никто не может оправдать акции, подрывающие территориальную целостность соседа или препоны демократическим движениям[407].

Надо сказать, что в описываемый момент у РФ в принципе не было (и быть не могло) территориальных претензий к соседям. Более того, в скором будущем после этой речи РФ пошла на территориальные уступки Азербайджану и Норвегии. А незадолго до этого РФ окончательно нормализовала отношения с КНР, проведя демаркацию границы (в 2005 году) и пойдя на определенные территориальные уступки. Иными словами, политика РФ в территориальном вопросе тогда сводилась к отсутствию претензий к кому бы то ни было. То же самое касается и других упреков по части «недемократичности», озвученных в 2006 году.

Стоит заметить, что вся эта враждебность была односторонней. После терактов 11 сентября 2001 года именно президент РФ Владимир Путин первым выразил сочувствие США и оказал им всемерную помощь в «великой войне с террором». Долгое время РФ и помыслить не смела о том, чтобы как-то коснуться проблемы русских меньшинств в постсоветских государствах. Единственным враждебный США шаг России в первой половине нулевых – это оппозиция Второй Иракской войне. Но тут РФ не была уникальна, против войны выступала и Франция с Германией, союзники США по НАТО, и значительная часть общественности в Англии и США. Демонстрации против Второй Иракской были одними из самых многочисленных в человеческой истории. И все же, как уже было неоднократно продемонстрировано в этой главе, никакие уступки РФ, никакие компромиссы не удовлетворяли американцев. Здесь уместно использовать тот же образ, что использовал в своей книге «Некто Гитлер» Себастьян Хаффнер, сравнивая гитлеровское владычество над Западной Европой «с грубым изнасилованием и без того уже готовой отдаться женщины».

По сути, 2006 год стал годом начала Второй холодной войны – между США и РФ. Ответом на речь Чейни в Вильнюсе стала речь президента РФ Владимира Путина в Мюнхене в 2007 году, в которой он резко критиковал однополярный мир как «мир одного хозяина, одного суверена»[408]. К ней тогда отнеслись пренебрежительно, мол, «вошь зарычала»[409]. Время, впрочем, показало, что этот оптимизм зиждился на довольно зыбком основании. Очень важно подчеркнуть следующее. США и их союзники, видимо занимаясь проекцией, утверждают, что враждебность Российской Федерации их политике