Как Америка стала великой. На пути к американской исключительности - Дмитрий Викторович Суржик

Экономисты Чикагского университета Атиф Миан и Амир Суфии обнаружили, что в 2002–2005 годах «доходы и рост ипотечного кредита отрицательно коррелировали». Чем с меньшей вероятностью вы могли позволить себе платить по ипотеке, тем с большей вероятностью вы ее получали.

Стандарты страхования GSE становились стандартами страхования всей отрасли. К 2006 году 46% новых домовладельцев вообще не платили проценты по своим домам, и в бухгалтерских книгах банков скопились триллионы долларов долгов по займам, которые невозможно было вернуть без политического давления. Ни один осведомленный бухгалтер не считал, что эти займы переживут экономический спад – и они его не пережили[418].

В общем и целом, политика Джорджа Буша-младшего, увенчавшаяся неудачными войнами и колоссальным финансовым кризисом, поставила крест на старой Республиканской партии в том виде, в каком она существовала с Рейгана. Она также дискредитировала тот специфический «американский консерватизм», который иногда именовали фьюзионизмом – то есть слиянием экономических либертарианцев, социальных (и религиозных) консерваторов и сторонников жесткой внешней политики. Первая категория была дискредитирована финансовым кризисом невиданных масштабов. Вторая, по мере укоренения идеологии гражданских прав и смены поколений, обнаруживала, что американцы становятся менее религиозными, а их взгляды на аборты, порнографию, использование легких наркотиков становятся более либеральными. Третья вовлекла Америку в непопулярные, дорогие и невыигрываемые войны.

В таких условиях становилось все яснее и яснее, что действительной политической базой республиканцев являются популисты и экономические националисты. На постепенное осознание этого у республиканцев ушли следующие восемь лет, и процесс даже сейчас, спустя 16 лет после кризиса, завершен не полностью.

Тем не менее стоит заметить, что американцы пострадали от кризиса на средней и долгой дистанции меньше, чем западноевропейцы. Если до 2008 года экономики США и ЕС росли сопоставимыми темпами, то после европейцы начали отставать. Вот что пишет британский историк Адам Туз:

С 2008 года не только взлет Азии изменял глобальную корпоративную иерархию, но и упадок Европы. […]. Хотя мы хотели бы, чтобы было иначе, но мировой экономикой руководят не предприниматели, владеющие среднего размера «миттельштандами», но несколько тысяч крупных корпораций. […] На поле боя корпоративной конкуренции в 2008–2013 годах европейский капитал потерпел историческое поражение. Конечно, этому способствовало много факторов, но критически важным было экономическое положение европейской экономики. Экспорт имеет значение, но, как показали и Китай и США, нет эрзаца прибыльному внутреннему рынку. Если мы примем циничный взгляд, что основной миссией еврозоны является не служение своим гражданам, но обеспечение европейскому капиталу поля для выгодного внутреннего накопления капитала, то нельзя уйти от вывода: между 2010 и 2013 годом она ее полностью провалила[419].

Но все же не стоит забывать, что мир и по сей день не вполне преодолел последствия финансового кризиса 2008 года. Обманчивое спокойствие и восстановление 2012–2013 годов сменилось сперва новой волной турбулентности, а потом весь мир забился в корчах пандемии коронавируса. А за пандемией последовали серия военно-политических кризисов и беспрецедентная по масштабам попытка США использовать мировую экономику в качестве оружия по усмирению непокорных стран.

По сути, именно кризис 2008 года возвестил о своего рода «экономической биполярности», состоянии, когда осталось только два локомотива мировой экономики – в виде США и Восточной Азии.

Но риск растущей европейской опоры на технологии других народов, относительная стагнация еврозоны и, как следствие, зависимость европейской модели роста от экспорта на рынки других народов делают ее претензии на автономию довольно пустыми. Европа рискует стать не автономным актором, но объектом капиталистического корпоратизма других стран. Более того, с точки зрения международных финансов жребий уже брошен. В связи с двойным кризисом Европа из гонки выбыла. Будущее будет решаться теми, кто пережил кризис в США, и новичками из Азии[420].

И экономическим, и политическим ответом США на кризисы 2000-х годов стало президентство Обамы. Он демонстративно избирался как популист, как кандидат перемен. Его этническое происхождение (он считался первым афро-американским президентом, хотя по любой другой классификации, кроме «одной капли крови», он в лучшем случае был человеком смешанного происхождения) позволяло рекламировать его как человека, который сможет раз-навсегда решить проблему расизма и отпустить Америке ее «первородный грех» в представлении идеологии гражданских прав. Его оппозиция Второй войне в Ираке позволяла рекламировать его как кандидата мира. Наконец, обстановка финансового кризиса позволяла рекламировать его как своего рода «кандидата от народа», который обуздает алчность спекулянтов. При этом сам портфель Обамы был довольно тощим. Он был сенатором-новичком от штата Иллинойс. Более посвященные знали, что Обама был тесно связан с аналитическим центром «Проект “Гамильтон”» – организации, которая объединяла центристов-демократов и крупный финансовый капитал. Именно из деятелей этого аналитического центра Обама, став президентом, соберет экономический блок своей администрации. В любом случае реклама кандидатуры Обамы была колоссальной, вплоть до выдачи авансом Нобелевской премии мира. Американский президент, однако, не подвел – и в своей нобелевской речи заявил о том, что военные конфликты искоренить невозможно и что в ряде случаев использование вооруженных сил не просто необходимо, но и морально[421].

Надо сказать, что Обаме повезло со временем. В условиях финансового кризиса и общих антидостижений администрации Буша-младшего проиграл бы любой республиканец. Помимо президентства у него было поначалу большинство в Конгрессе и огромный кредит народного доверия. С точки зрения геоэкономики и стратегии общий курс администрации Обамы был верным. Благодаря ему удалось купировать наихудшие проблемы, созданные кризисом 2008 года. Как видно выше, удалось закрыть вопрос с экономической конкуренцией со стороны Западной Европы. Обаме удалось преодолеть политический разрыв со странами Западной Европы, вызванный было второй Иракской войной, и сплотить «атлантические демократии» под американской эгидой. Он правильно диагностировал, что центром стратегических усилий США должна являться Восточная Азия – отсюда лозунг «Стратегический поворот в Азию». Лично Обама понимал, что для этого США нужно как-то сократить активность на других участках. Здесь его ждали либо неудачи, либо смешанные результаты.

Обама стремился, во-первых, сократить прямое американское вмешательство в дела Ближнего Востока, а во-вторых, был не против «перезагрузки» отношений с РФ, то есть общего спада враждебности – разумеется, ради того, чтобы уделить как можно больше времени и ресурсов Азии. Кроме того, он стремился консолидировать и азиатских, и европейских союзников США в рамках новых торговых блоков – ТТП (Транстихоокеанского партнерства) для Тихого океана и ТТИП (Трансатлантического торгового и инвестиционного партнерства) для Европы. В рамках этой стратегии США шли на уступки в области промышленности, в первую очередь тихоокеанским странам, но получали в обмен на это преимущество в вопросах управления, правосудия, инфраструктуры, интеллектуальной собственности. В рамках стратегии Обамы и тех, кто стоял за