Как Америка стала великой. На пути к американской исключительности - Дмитрий Викторович Суржик

когда оно сильно»[370]. Вопрос сокращения атомного арсенала СССР при одновременном недопущении его распространения по миру очень волновал американцев. В этом отношении новым постсоветским государствам американцы не очень доверяли. Как писал Грэм Аллисон в 2004 году в книге «Ядерный терроризм»: «Украина, для которой нелегальная торговля оружием и наркотиками составляет неотъемлемую часть существования»[371].

Однако эта же слабость полностью исключала активное противодействие со стороны РФ. Во многом именно поэтому администрация Клинтона вообще решилась на расширение НАТО – она знала, что РФ не будет в состоянии отреагировать чем-либо более весомым, нежели бессильными протестами. Тем не менее американские дипломаты старой школы протестовали против решения о расширении НАТО. Они разумно указывали, что этот шаг не уменьшит угрозу со стороны России, но, наоборот, ее создаст. В открытом письме, подписанном 50 дипломатами, экспертами по внешней политике и национальной безопасности (в их числе были и Роберт Макнамара, и Эдвард Люттвак, и Сьюзен Эйзенхауэр, и Пол Нитце, и даже Ричард Пайпс), как республиканцами, так и демократами, говорилось, что расширение НАТО станет ошибкой исторических масштабов[372]. Джордж Кеннан, отец концепции сдерживания СССР, оставил такую запись в дневнике за 31 июля 1997 года:

Я проснулся в час ночи, вспомнил этот ответ и понял его как доказательство, что она [Марион Денгофф] не видит ничего ошибочного в недавнем расширении НАТО и в его будущем расширении до русских границ. Это, в свою очередь, стимулировало к дальнейшему пониманию, что я полностью провалил дело эффективного изложения своих взглядов на эту тему, что польская точка зрения восторжествовала в западном мнении и что если я не могу убедить Марион (и собственную жену) в том, что у этого решения будут ужасные, ничем не оправдываемые последствия, то все направление моей деятельности как чиновника и публициста должны считаться дезориентирующими и бесполезными. С этим признанием рушится весь мой взгляд на себя, мой труд и моя жизнь.

Я лежал в постели от часу до пяти ночи, размышляя об этом признании. И когда я спросил себя, что мне следовало сказать Марион и следовало ли что-либо говорить вообще, я мог подумать лишь о следующем прямолинейном заявлении: «Марион, мое сердце просто разбивается из-за того, что сейчас происходит. Я не вижу [в будущем] ничего, кроме новой холодной войны, которая, вероятно, закончится горячей войной, и финала попыток построения работающей демократии в России. Я вижу также трагический, бессмысленный и тотальный конец приемлемых отношений между Россией и прочими европейскими странами»

Но, используя образы Оруэлла, «старомыслы не нутрили ангсоц». Иными словами, то, что с точки зрения традиционной дипломатии было ошибкой, с точки зрения новой, имперской американской дипломатии было достоинством. Будущая линия фронта сдвигалась на Восток; обретались более надежные союзники на Европейском континенте; демонстрировалась сила, которая должна была устрашить и деморализовать соперников и фрондеров; и, наконец, в случае активного противостояния, становилось бы возможным гальванизовать роль США как безоговорочного руководителя и защитника «передовых демократий».

В этом отношении, к слову, принципиально неверна метафора «Веймарской России», распространяемая разного рода ультралиберальными элементами. Почти сразу после заключения Версальского мирного договора Германии помогли сохранить национальное единство, Британия и США сорвали французские планы отсечь Рейнланд от Германии в 1923 году. Ей дали встать на ноги в экономическом отношении (план Дауэса) и вернуться в международное сообщество как равноправному участнику (Локарнское соглашение 1925 года и включение Германии в Лигу Наций). Иными словами, демонтаж пресловутой Версальско-Вашингтонской системы начался едва ли не с момента ее создания. США к России отнеслись иначе, гораздо более жестко. Уже в момент своего создания метафора «Веймарской России» была такой же формулой оправдания агрессии и тотальной войны против России и ее народа, какими были печально известные «Протоколы сионских мудрецов».

Американская политика на европейском направлении дополнялась политикой на тихоокеанском направлении. В 1995–1996 годах произошел Третий Тайваньский кризис, в ходе которого США продемонстрировали, что готовы использовать военную силу, чтобы сохранить Тайвань под контролем Республики Китай – хотя с точки зрения международного права остров является не суверенной страной, но частью КНР. В 1997 году президент Клинтон перевел ядро американских атомных подлодок с базы Кингс-Бей, штат Джорджия, на базу Бангор, штат Вашингтон. Отныне 2/3 американских атомных подводных лодок были дислоцированы в Тихом океане.

Это одновременное военно-политическое давление и на Россию, и на КНР привело к интересным последствиям. 23 апреля 1997 года в Москве Борис Ельцин и Цзян Цзэминь подписали совместную декларацию о многополярном мире. В 1-м пункте этой декларации говорилось:

Стороны считают, что в конце XX века в международных отношениях произошли глубокие перемены. Закончилась холодная война. Исчезла биполярная система. Ускоренно развивается позитивная тенденция формирования многополярного мира, меняются взаимоотношения между крупными государствами, в том числе между бывшими противниками в холодной войне. […] Все большее число стран приходит к общему пониманию того, что необходимы взаимное уважение, равенство и взаимная выгода, а не гегемонизм и силовая политика, диалог и сотрудничество, а не конфронтация и конфликты[373].

То, что называлось «многополярным миром», можно было назвать и проще, и точнее «балансом сил». Или даже «балансом угрозы». Как написал Стивен Уолт на ближневосточном примере в монографии «Истоки альянсов»:

…балансирование гораздо более распространено, чем «запрыгивание в вагон». Но в отличие от теоретиков традиционного баланса сил я утверждаю, что государства становятся союзниками в деле балансирования против угроз, а не против одной лишь силы. Хотя расклад сил является очень важным фактором, на уровень угрозы влияют географическая близость, наступательные возможности и воспринимаемые намерения. Поэтому я предлагаю теорию баланса угроз как лучшую альтернативу теории баланса сил[374].

Это была модернизация старого британского принципа о недопущении чрезмерного усиления какой-либо одной военной державы. И именно баланс угроз мотивировал сближение КНР и РФ. Как только Пекину и Москве было наглядно продемонстрировано, что у США есть сочетание намерений и возможностей по ущемлению интересов и РФ, и КНР, сближение их стало неизбежным. Это отличало ситуацию от периода холодной войны, где США, несмотря на то что превосходили СССР по силам, не воспринимались как основной источник угрозы за пределами СССР и его союзников.

Но пока что это было далеко от прочного союза. Это была именно декларация – озвучивание своих желаний и несогласия с Американской империей. Пока еще у всех трех держав сохранялась определенная свобода маневра. И слишком пока что был велик отрыв США от своих соперников, чтобы их противники могли немедленно приступать к энергичным действиям.

Именно поэтому у США оставалась значительная свобода рук, которой они не преминули воспользоваться,