Как Америка стала великой. На пути к американской исключительности - Дмитрий Викторович Суржик

Лучше всего преходящесть «консервативного» момента в США понял, как ни странно, не ученый, но поэт и певец – канадский подданный Леонард Коэн. В своей песне «Демократия»[341], написанной в 1992 году, он указал на те потенциальные очаги социального кризиса, которые так ярко и красочно проявят себя в период после 2016 года и особенно после 2020 года.

В области экономики курс на глобализацию, как уже упоминалось выше, был продолжен. Был завершен излюбленный проект Буша-старшего – НАФТА, зона свободной торговли между Канадой, США и Мексикой. Она вызывала гнев и оппозицию популистов (включая миллиардера Росса Перо) и профсоюзов, но тогда их можно было просто-напросто игнорировать. Была создана НАФТА (1994 год), был завершен Уругвайский раунд переговоров и создана Всемирная торговая организация (1995 год). Был принят Закон о телекоммуникациях (1996 год) и крупный бизнес получил регуляторное одобрение слияния кабельных и телефонных компаний, ускоренно получал графики амортизации от налоговой службы (IRS), наконец, получил отмену регуляций сферы коммунальных услуг. Колоссальные налоговые льготы были обрушены на зародыши того, что станет «Биг Техом», – крупные технологические корпорации. С чего, к примеру, начался успех Amazon? В 1992 году решение Верховного суда дало штатам право облагать налогами лишь те компании, что имели в этих штатах «физическое присутствие», а в 1998 году так называемый Закон о свободе Интернета от налогов запретил не только облагать налогами доступ к Интернету, но и введение специальных налогов на интернет-компании. По сути, это освободило от налогов новый онлайн-магазин по продаже книг под названием Amazon и благодаря этому преимуществу в ценообразовании компания смогла сокрушить со временем все общенациональные сети книжных магазинов и крупные независимые склады. В этом отношении, когда основатель PayPal и подрядчик Пентагона Питер Тиль говорит о том, что «конкуренция для неудачников» или что «конкуренция и капитализм являются противоположностями»[342], это не эксцентричность скоробогача. Это обобщение собственного опыта как «высокотехнологичного магната» и опыта коллег. С тех пор на этом и стоит американский «Биг Тех»: монополия и полная государственная поддержка как «национальных чемпионов». Важно помнить, что началось это тогда, когда в США всего 2,2 миллиона компьютеров были подключены к Интернету, этой самой успешной разработке DARPA (Управление перспективных проектов Департамента обороны США). Но добычу уже поделили, когда большинство американцев еще не могло понять, что она вообще существует. И конечно же, продолжили процветать китайско-американские отношения. После событий на площади Тяньаньмэнь Буш отправлял генерала Скоукрофта сообщить китайскому правительству, что это не повлияет на экономическое партнерство между КНР и США[343]. Клинтон же ввел Китай в ВТО на китайских условиях и даровал ему режим наибольшего благоприятствования в торговле с Америкой. Наконец, венцом усилий Клинтона стал отзыв Закона Гласса – Стиголла в 1999 году и предоставление гораздо большей свободы финансистам и инвесторам.

Конечно же, такая понятливость не могла не привести к вознаграждению. Демократическая партия стала партией венчурных капиталистов и инвестиционных банков. Как сказал сам Клинтон в начале своего президентства: «Мы все здесь эйзенхауэровские республиканцы […] мы стоим за снижение дефицита, за свободную торговлю и за рынок акций». Это было сказано в шутку, но в ней была лишь доля шутки. В региональном отношении базой Демократической партии теперь были те регионы, что когда-то были цитаделью федералистов, вигов и республиканцев – в первую очередь Новая Англия. По сути, перестройка Демократической партии, начатая в 1968 году, завершилась. Демократическая и Республиканская партии поменялись местами в региональном и социальном отношении. Теперь партией высших слоев стали демократы, а республиканцы стали партией популистов, но им понадобилось целое поколение, чтобы понять, что это означает на практике. Демократы оказались более сообразительны – им для этого понадобилось всего 8 лет. Это, в сочетании с тем колоссальным вниманием, которое уделялось высокотехнологичным секторам экономики, дало свои плоды: «Рост американского реального ВВП вернулся к 3,4% в 1996 году и затем стал расти еще более роскошно в 1997 и 1998 годах. К 1999 году рост начал напоминать опыт послевоенных славных дней. С начала 1996 года и до середины 2000 года реальный ВВП рос в среднем ежегодно на 4,2%. Это столь же хороший показатель, как те, что были в 1950-е и 1960-е годы»[344]. И основным локомотивом этого роста были именно «новые» отрасли американской экономики в целом и промышленности в частности.

Был очень серьезный сдвиг в США от традиционных промышленных отраслей (например, приборостроения, швейной промышленности, целлюлозно-бумажной промышленности) к новым промышленным отраслям в высокотехнологичных секторах (например, электронного оборудования), промышленного оборудования и сложных химических и фармацевтических продуктов. Между 1989 годом и 2000-м стоимость швейной промышленности в реальных долларах упала почти на 20%. Аналогично упала на 28% приборостроительная промышленность, а целлюлозно-бумажный сектор упал почти на 4%. С другой стороны, производство в США электронного оборудования выросло почти на 400%, а производство промышленного оборудования выросло на 155%[345].

Это зиждилось на повышении производительности труда (в 1980-е годы она росла в 2,5% в год; в начале 1990-х ежегодный рост производительности труда составил 3%, а между 1996 и 1998 годом составил 4,5%[346]) и плодах «информационной революции». Но надо заметить, что, несмотря на возросшую производительность труда, «Средний американский рабочий, по сути, не видел увеличения реальной заработной платы с 1979 года и до конца века»[347].

Тем не менее такой приоритет, отдаваемый исключительно верхним этажам экономической пирамиды в ущерб средним, таил в себе потенциал будущих нестабильности и опасностей. Уже в середине 1990-х годов проницательные наблюдатели забеспокоились о «бразилизации» США, то есть о превращении их в олигархическое общество, где расы разделены постоянными классовыми границами, где белая олигархия правит расово смешанным обществом, натравливая рабочих разных рас друг на друга, «разделяя и властвуя». Историк Майкл Линд, переставший быть в 1990-е годы неоконсерватором, так писал в книге «Следующая американская нация»:

В отсутствие постоянного давления снизу или тревоги о статусе США в международных делах у белого надкласса нет стимула бороться с «бразилизацией» Соединенных Штатов. Прежде всего любая серьезная попытка сократить расовую сепарацию по классу неизбежно приведет к более высоким налогам для зажиточных – не только для богачей, но и для политически влиятельного верхнего среднего класса. Более того, господство белого надкласса в американской политике усиливается благодаря появляющейся динамике поляризованного общества. В более однородном сообществе все более возрастающая концентрация и власти в руках верхушки может породить популистскую реакцию со стороны большинства. Но в обществе наподобие современной Америки, где небольшая, однородная олигархия противостоит этнически разнородному населению, которое объединено общей национальной культурой, но разделено по расовым линиям, положение малочисленной элиты может быть очень прочным. Потому что обиды, вызываемые ухудшением экономического положения, скорее всего, будут выражаться во враждебности между группами на нижних ступенях общественной лестницы, а не