Как Америка стала великой. На пути к американской исключительности - Дмитрий Викторович Суржик

что «война с наркотиками» провалилась, за деревьями не видят леса. […] Сажать за решетку 400 000 неудачников-некальвинистов только по делам, связанным с наркотиками, и по меньшей мере еще столько же за преступления, связанные с наркотиками, это очень большой процент от 1,8 миллиона человек, успешно изъятых из общества, большинство из которых мужчины, молодые, плохо образованные и более чем на треть черные, наименее кальвинисты из всех американских бедняков. Если декриминализовать наркотики, как это предлагают мистер Сорос и многие другие, на каких тогда основаниях сажать некальвинистов-неудачников в тюрьму?[336]

Но эти массовые посадки и военизированное патрулирование бедных, в основном цветных, кварталов дали результат. Впервые за целое поколение можно было без опаски входить в негритянские кварталы, общаться там с людьми и тратить деньги.

С другой стороны, в 1990-е годы в культурном, политическом и социальном отношении все сильнее укоренялись в американской жизни и политике те силы, что были высвобождены «революцией гражданских прав». В 1990 году границы парламентских округов были пересмотрены таким образом, чтобы большинство в них составляли бы разного рода этнические и расовые меньшинства. Этим было увеличено их политическое представительство и лоббистский вес. В результате после того, как исчез Советский Союз, на чьих знаменах были вышиты лозунги равноправия рас и полов,

стало возможным для людей, желавших иного расового или сексуального порядка, требовать его от американской системы, не навлекая на себя подозрений, что они подрывают национальную безопасность. Это было восхитительно для черных и женщин, иммигрантов и геев. Эта коалиция меньшинств, стремясь реализации более или менее непопулярного набора программ, добивалась побед, как если бы вела праведный крестовый поход от имени большинства. В ходе этого меньшинства обнаружили, вероятно, к собственному удивлению, что законы о гражданских правах дают им железный контроль над рычагами государственной власти[337].

Именно тогда, в 1990-е годы, отрабатывались техники «кампаний общественного возмущения», которые в 2010-е годы получили такой размах, когда требовалось что-то запретить. Эдвард Люттвак дает следующий список:

Курение, […] поедание жирной пищи, […] флирт любого рода, сколь угодно дружеский – как домогательство или, во многих университетах, предварительная стадия изнасилования; внебрачный секс, из-за опасности заразиться ВИЧ, […] порнография, […] интернет-порнография, […] загар топлесс, […] все виды речи и жестов – чтобы защитить ранимые чувства потенциальных жертв от бесконечного множества: расизма, сексизма, эйджизма, эйблизма, оскорбления религиозных чувств. Шутка с сексуальным подтекстом или сексуальная аллюзия, быть может, ненамеренная, может теперь привести к утрате поста даже топ-менеджера из-за простого обвинения, потому что работодатели справедливо боятся многомиллионных исков оскорбленной стороны […] и наркотики[338].

Политическая корректность 1990-х годов может выглядеть сейчас безобидной или комичной на фоне сменившего ее так называемого воукизма, но она была его прямой предтечей. Практически все «культурные войны» в итоге были выиграны борцами за политическую корректность. Это было неизбежно. Как отмечает Кристофер Колдуэлл:

Позитивная дискриминация и политическая корректность […] Именно они и были гражданскими правами. Они не были временными мерами. Позитивная дискриминация выводилась юридически из ограничений свободы ассоциаций, которые были введены самим законом о гражданских правах 1964 года. Политическая корректность опиралась на право на коллективное достоинство, которое расширительно истолковали сочувствующие судьи, которые понимали, что без такого права навязанное совместное проживание рас приведет не к освобождению, но к унижению. Пока американцы боялись выступить против законодательства о гражданских правах или, позднее, что их заклеймят как расистов, сексистов, гомофобов или ксенофобов, их политические представители не могли сопротивляться ничему, что презентовалось как действие во имя «гражданских прав»[339].

И не только культурные. В 1990-е годы юристократия начала все более и более явно показывать себя. Очень показателен пример калифорнийского «Предложения 187», предусматривавшего, чтобы на нелегальных иммигрантов не распространялись социальные льготы. Оно было поставлено на референдум в Калифорнии. Сторонники этой меры победили с отрывом в 18%. Но судья окружного суда Марианна Пфельзер решила, что они неправы – на том основании, что реализация такой меры равнозначна выработке иммиграционной политики, которая является прерогативой не штатов, но федерального правительства. На этом «Предложение 187» было отвергнуто, а нелегальная миграция во все более увеличивающихся масштабах – продолжилась.

Чем дальше, тем меньше законодательные органы США могли влиять на общий курс страны. В 1994 году случилась так называемая республиканская революция. Республиканская партия, ведя энергичную кампанию по вопросам социального консерватизма и «культурных» войн, впервые за очень долгое время взяла большинство в обеих палатах Конгресса. Ньют Гингрич, руководитель республиканской фракции, неустанно обличал политкорректность, позитивную дискриминацию и прочие, все сильнее не нравившиеся американцам явления. Он обличал, он концентрировал энергию недовольства и оппозиции, он добивался принятия законов – например, Закона о защите брака (1996 год), определявшего брак как союз мужчины и женщины. Законы принимались, но не влияли не то что на общую социальную и культурную эволюцию страны, но даже и на мнение судов всех инстанций.

Так, в 1996 году 3/4 населения штата Гавайи поддерживало мнение, что брак – это союз мужчины и женщины. Верховный суд штата, однако, счел его «предвзятостью». Двумя годами позже гавайцы подавляющим большинством (69% «за», 28% «против) проголосовали за конституционное определение брака только как союза мужчины и женщины. Судей в других штатах это не впечатлило. В 1999 году Верховный суд штата Вермонт приказал легислатуре выработать план наделения геев правом заключать браки между собой. Отсюда первый законопроект о «гражданских союзах» в 2000 году. В данном случае пример именно с сексуальными меньшинствами особенно показателен. Они не представляли собой никакой народ и никакую этническую группу; их численность была ничтожна по сравнению с населением страны. Но если ради них успешно попирали мнение большинства, то тем более это верно в важных для олигархии вопросах.

«Консервативное» настроение американского общества было иллюзией, сочетанием нескольких временных моментов. Политика «революции гражданских прав» намертво укоренилась в теле и душе США. Наиболее явным примером было отношение президента Клинтона к вопросам этнического разнообразия. Выступая в Портлендском университете в 1998 году, он сказал:

Спустя пятьдесят лет с небольшим в Америке не будет расы, обладающей большинством. Ни одна другая нация в истории не проходила через столь крупные демографические изменения в столь краткий срок. […] Новые иммигранты делают нашу культуру более энергичной и расширяют наш кругозор. Они обновляют наши самые основные ценности и напоминают нам всем о том, что на самом деле означает быть американцем[340].

Именно президент Клинтон стал великим понтификом, излагающим с высокой трибуны тезис о расовом/этническом «разнообразии» как о величайшей американской миссии – разумеется, за счет этнического большинства американцев, которому вскоре (по историческим меркам)