Как Америка стала великой. На пути к американской исключительности - Дмитрий Викторович Суржик

вопросы, относятся как скорее к важнейшим юридическим вопросам, а не политическим, с сопутствующей презумпцией, что эти споры должны решать национальные верховные суды, а не избираемые парламентарии»[354].

Внешняя политика администрации Клинтона была, однако, гораздо более амбициозной. В наследство от Буша-старшего он получил американоцентричный порядок, в котором США, будучи самой богатой и сильной страной, выполняли роль вышибалы и главаря клуба богатых стран. По сути, в рамках однополярного момента задача США заключалась в том, чтобы сохранять эту систему как можно дольше, будучи самой консервативной (если не реакционной) державой мира. Но Клинтон и его советник по национальной безопасности Энтони Лейк революционизировали американскую внешнюю политику. Осенью 1993 года Клинтон попросил Лейка изложить в сжатом виде его, Клинтона, мысли по внешней политике США. Затем, 21 сентября 1993 года, Лейк произнес речь, которая больше всего напоминала доктрину национальной безопасности. Она была озаглавлена «От сдерживания к расширению». Клинтон, выступая неделей позже в ООН, воспроизвел ее основные тезисы. В чем заключался ее смысл? В том, что США одновременно и руководят (соответственно, американское военное присутствие за пределами национальных границ является «частью необходимой цены обеспечения безопасности и руководства в мире»[355]) международным порядком, и революционизируют (или, если угодно, подрывают) его:

Демократия и рыночная экономика всегда были подрывными идеями для тех, кто правит без согласия. Эти идеи остаются подрывными и сейчас. […] Эта динамика лежит в фундаменте самого важного прозрения Вудро Вильсона: хотя его морализм иногда ослаблял его тезис, он понимал, что наша собственная безопасность зависит от характера иностранных режимов. Более того, большинство президентов после него, как демократов, так и республиканцев, понимало, что мы должны распространять демократию и рыночную экономику по миру – потому что они защищают наши интересы и безопасность; и потому, что они отражают ценности, являющиеся и американскими, и вселенскими[356].

Новым идеологическим врагом была названы «централизованная власть» и, шире, национализм: «Централизованная власть защищает себя. В ее распоряжении не только орудия государственной мощи, наподобие вооруженных сил, тюрем для политзаключенных и пыток, но она также использует нетолерантные энергии расизма, этнических предрассудков, религиозных преследований, ксенофобии и ирредентизма»[357]. В самих США борьба с такими «нетолерантными энергиями» оказалась замечательным предлогом для того, чтобы сконцентрировать власть и собственность в руках американского государства и высшего класса соответственно; чтобы разорвать неписаный социальный договор с «белым рабочим классом», действовавший после Второй мировой войны. Почему бы тогда не расширить ее на весь мир?

Здесь уместно сделать небольшой шаг в сторону и вспомнить слова Кристофера Лэша, сказанные им о Вильсоне:

Проблема Вильсона была не в том, что он отправился в крестовый поход ради высоких идеалов и игнорировал американские интересы. Проблема в том, что, как и большинству государственных деятелей, ему было так легко бессознательно переводить интерес собственного сообщества на язык высокого идеализма. Самым шокирующим фактом в мечте двадцатого века о мировом порядке и мире, пророком которой стал Вильсон, был не ее утопизм, но что это была односторонняя Утопия, мир, сделанный безопасным не для демократии, но для нас самих[358].

Одним пакетом с обличением национализма шло ультимативное требование к союзникам:

Если крупные рыночные демократии не будут действовать вместе – обновлять международные экономические институты, координировать макроэкономическую политику и заключать тяжелые, но честные сделки по основным правилам открытой торговли – тогда свирепая конкуренция в новой глобальной экономике, в сочетании с завершением нашей общей цели со времен холодной войны, может привести нас к затянувшемуся застою или даже экономической катастрофе[359].

Как отмечает журналист Кристофер Колдуэлл:

Конечно, если рассуждать логически, то если нет границы между домом и заграницей и если США осуществляют «руководство» всем миром, то тогда любая страна не может идти своим путем и при этом не вредить американским интересам. […] В видении Лейка США сочетали военное могущество самой хорошо вооруженной империи в истории человечества с мотивацией андердога, сражающегося, чтобы не допустить «катастрофы» – может, даже сражающегося за собственную жизнь[360].

Это неудивительно, ведь теперь США претендовали на то, чтобы диктовать внутреннюю политику всем странам без исключения, точно так же, как в отдельном государстве центр диктует свою волю провинциям, или, точнее, как американский федеральный центр диктует свою волю отдельным штатам. И эта задача, конечно, была гораздо сложнее, чем любая другая внешнеполитическая задача, когда-либо встававшая перед США, равно как и перед другими имперскими державами. Теперь с точки зрения США не был допустим никакой национализм, даже американский. Все страны, которые являются националистическими, являются «реакционными» (backlash), которые Америка «должна стремиться изолировать дипломатически, экономически, технологически и в военном отношении». Никто со времен Римских пап в зените их могущества не претендовал на то, чтобы держать в руках меч и светский, и духовный. Убрав разницу между внутренней и внешней политикой, и внутри страны и за ее пределами, «миссия по насаждению разнообразия дала им [США] ту роль, которую в холодной войне играл Коминформ – хранилище надежды для многих тех, кто стремился искоренить несправедливости мира сего»[361].

Выше говорилось о разнице между «гегемонией» и «империей». Холодная война заставляла США быть благожелательными гегемонами, хотя бы для своих союзников. Однополярный момент привел к тому, что маска спала. Если говорить о формальном оглашении американских имперских амбиций, то 21 сентября 1993 года является подходящей датой. Тогда США заявили, что между их внутренней и внешней политикой нет особенного различия и что они намерены стереть независимость – политическую и экономическую – других государств, как ластиком стирают слова, написанные карандашом. После этого у всех других государств оставалось лишь два выхода: подчиниться американским требованиям или сопротивляться им.

Крайне символично, что речь о поддержке демократии по-американски в мировом масштабе была произнесена 21 сентября 1993 года. То есть именно в тот день, когда президент Борис Ельцин, «самый прозападный политик в истории России», решил пойти на обострение отношений с парламентом. В конечном счете исполнительная власть победила законодательную – благодаря поддержке вооруженных сил и аппарата национальной безопасности. И разумеется, благодаря полной поддержке со стороны США. Мао Цзэдун сказал однажды, что «винтовка рождает власть». Очевидно, демократию по-американски рождало танковое дуло.

Особенно ярко имперская суть политики США проявилось в русской политике сменяющих друг друга американских администраций. Выше было указано на то, что еще администрация Буша-старшего взяла линию на одновременный допуск стран бывшего Варшавского договора в НАТО с гарантией непринятия в него России. Это дополнялось поощрением жесткой политики относительно русского этнического населения в бывших республиках СССР. Самый яркий пример –