Как Америка стала великой. На пути к американской исключительности - Дмитрий Викторович Суржик

что наше положение улучшится в случае распада Советского Союза. С экономической точки зрения это было не лучшее решение, но я думаю, что распад и дальнейшее дробление основной военной угрозы нам – это в наших важнейших интересах, с точки зрения национальной безопасности. Но я не думаю, что это должно было быть официальной политикой США. Такая позиция почти гарантирует долгосрочную враждебность большинства русских, составляющих большинство населения СССР[314].

Брэди выступал за полный отказ СССР в помощи и ослабление его непрямыми средствами. Как он с похвальной честностью высказался, «на кону стоит такое изменение советского общества, чтобы оно больше не могло себе позволить себе систему обороны. Если Советы переходят к рыночной системе, тогда они не могут позволить себе крупный оборонный истеблишмент. Реальная программа реформ превратит их в третьесортную страну, чего мы и хотим»[315].

Буш-старший в итоге провел в жизнь компромиссную программу. С одной стороны, он эффективно пресек (несмотря на недовольство своих европейских и канадских союзников) попытки Горбачева взять кредиты на льготных условиях, все свободные средства должны пойти бывшим восточноевропейским союзникам СССР, а если Советский Союз хочет денег на реформы, пусть берет их в МВФ на общих основаниях. С другой стороны, была поддержана позиция Чейни о желательности того, что УССР будет за пределами любой версии СССР – например, в беседе с председателем Верховной рады Украины Леонидом Кравчуком от 25 сентября 1991 года Буш-старший поддержал его идею насчет референдума о независимости[316], но с оговоркой, что публично это озвучено не будет.

Президент спросил наше мнение о том, будет ли Украина в составе нового Союза. «Нет», – предсказал Чейни. Президент спросил: «Следует ли нам поддержать ее публично?» Чейни считал, что нет. «Нашей публичной политикой должно быть просто обсуждение развития событий “на земле”, что мы все еще хотим сохранить текущее положение и так далее»[317].

С третьей стороны, именно при нем было принято окончательное решение, что концентрация советского арсенала ОМП в одних, уже знакомых руках предпочтительнее рисков раздробления его на четыре части и «расползания» советского ОМП по всему миру.

При всем этом Буш-старший подвергался резкой критике за недостаточную жесткость своей политики относительно сперва СССР, потом РФ. С точки зрения самих американцев проблема заключалась и заключается только в том, что в этот период своего неограниченного или почти неограниченного превосходства они не стремились активнее ослаблять конкурентов. Как задолго до нынешнего кризиса описал схожую позицию Джордж Оруэлл:

Если бы немцы вели себя с обычным великодушием (то есть по стандартам того времени), было бы невозможным разжечь реваншистский дух во Франции. Что бы сказал Бисмарк, если бы узнал, что его суровые условия мира будут означать ужасное поражение 48 лет спустя? В ответе сомневаться не приходиться: он сказал бы, что условия должны были быть еще жестче. Такой вот «реализм» – и на основании того же принципа, когда от лекарства больному становится хуже, врач предписывает ему удвоить дозу[318].

Но самое главное внешнеполитическое решение Буша-старшего, хотя и было неразрывно связано с его советской политикой, было гораздо более глобальным. Выше уже говорилось, что затягивание холодной войны и постепенное восстановление других великих держав сокращали отрыв США – и военный, и экономический – от остального мира. Столь внезапное и столь быстрое ослабление СССР и конечная его смерть вновь вернули США в «1945-й год». В самом деле: США были самой экономически развитой страной мира, самой инновационной, после коллапса СССР у них не осталось в принципе сопоставимых военных соперников (что и было зафиксировано Войной в Заливе 1991 года); никуда не исчезли и те стратегические преимущества, что помогли США достичь статуса сверхдержавы. И последнее, но не по значению. Можно без преувеличения сказать, что весь мир в конце 1980-х и начале 1990-х годов был американофильским. Казалось, что союз с Америкой или хотя бы ориентация на нее приносят мир, процветание, демократическую стабильность и первоклассные потребительские товары и услуги; а враждебность к ней, соответственно – диктатуру, нищету, экономический упадок и раздор. Однако у этой победы была цена. Ради сдерживания СССР американцы вынуждены были отстроить экономику Западной Европы и вывести из экономической изоляции Китай. Таким образом, если в военном отношении США (за вычетом стратегического атомного оружия) внезапно остались без конкурентов, то в экономическом отношении перед ними появилось сразу два конкурента: Европейское экономическое сообщество (позже ставшее Евросоюзом) и Китайская Народная Республика – каждый из которых был опаснее Советского Союза. Западная Европа – за счет своего капитала, технических ноу-хау и обаяния своей «высокой культуры», КНР – за счет потенциала своего теперь уже миллиардного рынка.

Эти две проблемы нужно было как-то решать, если США не хотели последовать совету посла США в ООН и члена Президентского совета по внешней разведке Джин Киркпатрик и стать «нормальной страной в нормальное время»; или, другими словами, если они хотели сохранить свою уникальную позицию первой державы мира. Ответом на это стала так называемая доктрина Вулфовица (тогда – заместителя секретаря по обороне США). Уже в начале 1992 года команда президента Буша-старшего разработала доктрину американского взаимодействия с внешним миром в новых исторических условиях. Внимание России уделялось особое:

Нашей первой целью является недопущение появления нового соперника, все равно, с территории бывшего Советского Союза или любой другой, представляющего угрозу того же порядка, что бывший Советский Союз […] мы не сбрасываем со счетов угрозу стабильности в Европе со стороны националистической реакции в России или попытках вновь включить в состав России недавно обретшие независимость республики Украину, Беларусь и, возможно, другие […] [Россия] единственная держава в мире, обладающая способностью уничтожить Соединенные Штаты[319].

Здесь стоит сделать небольшую паузу. Враждебность США к СССР и нежелание видеть успех горбачевских реформ вполне понятны. В конце концов, СССР был старым врагом США, соперничавшим с ними на протяжении двух поколений и наносивший их власти и престижу чувствительные удары. Однако то же самое нельзя было сказать о Российской Федерации, которая возникла в ходе демонтажа СССР, а ее правительство приняло в этом деле самое непосредственное участие. Ее руководство было, безусловно, американофильским и в своем американофильстве часто выходило далеко за пределы необходимого (скажем, достаточно вспомнить деятельность первого министра иностранных дел России Андрея Козырева). И все же США предпочли отнестись к РФ именно как к побежденной державе и при этом априори враждебной. Нельзя сказать, что это был единственный взгляд на вещи, что не было альтернатив. Бывший президент Никсон, как всегда тонко понимая баланс