Как Америка стала великой. На пути к американской исключительности - Дмитрий Викторович Суржик

у двух третей американских домохозяйств появились кредитные карточки к концу века. Дешевый импорт из зарубежных стран, растущие цены на недвижимость и доступ ко всем видам кредитов стали новым фундаментом теперь гораздо более неустойчивого американского образа жизни»[304]. Но главное было достигнуто. С «политикой обещаний» было покончено. Американское и английское правительства доказали, что демократии могут перейти к «политике нарушения обещаний», к отказу гарантировать занятость, надежность рабочих мест и рост реальных доходов – опирающихся на реальный промышленный рост, – а, по сути, отказались постоянно поднимать уровень жизни большинства. Соответствующим образом изменилось и положение США на глобальном финансовом рынке.

В этом и заключался смысл так называемой неолиберальной революции: сделать возможной политику бюджетной экономии (за счет среднего и низшего классов, но не за счет высшего). Индивидуализм, независимость, опора на собственные силы стали интеллектуальными ресурсами (взятыми из традиции западного либерализма), использованными для пропагандистских усилий по неолиберализации политики, для уничтожения этих послевоенных «обещаний». Из этой политики неизбежно вытекала экономическая политика следующих 30 лет (1992–2022).

В конечном счете в ходе холодной войны США не сокрушили своего противника, но пересидели его. И решающую роль в этом сыграло сочетание уникальных факторов.

Американцы очень любят приписывать Рейгану победу в холодной войне, считая, что его непреклонная твердость и готовность вкладываться в «Стратегическую оборонную инициативу» (СОИ, она же программа «Звездных войн») повлияли на советскую политику. В действительности же после того, как эта самая жесткая политика поставила мир в 1983 году на грань атомной войны, Рейган значительно смягчил свою позицию. В отличие от более ранних деятелей американского государства атомной войны он боялся и не хотел ее[305]. За эту свою позицию он подвергался безжалостной критике со стороны неоконсерваторов. Так, Ньют Гингрич сравнивал его встречу с Михаилом Горбачевым в 1985 году с… Мюнхенским сговором (и в роли Гитлера Гингрич здесь видел вовсе не Рейгана)[306]; а открытое недовольство политикой администрации Рейгана стало проявляться еще до «атомной тревоги» 1983 года[307].

Не ставила перед собой администрация Рейгана и сознательных целей по разрушению Советского Союза, скажем, как гласит популярный миф, через задирание военных расходов до планки, невыносимой для советской экономики, – хотя бы потому, что до 1989 года никто не осознавал и не ожидал того, что горбачевская перестройка приведет к настолько плачевным результатам. Как вспоминал генерал-лейтенант Эдвард Роуни в 1998 году: «Я присутствовал на большинстве обсуждений, если не на всех, касающихся этой темы [СОИ]. Когда архивы откроются, я буду очень удивлен, если вам удастся найти серьезные разговоры на эту тему [обанкротить СССР через рост военных расходов] вообще». Роберт Макфарлейн говорил в 1995 году: «Мы навязали [Советскому Союзу] определенные издержки, надавили на него через Информационное агентство Соединенных Штатов и так далее. […] Но на 80–90% то, что случилось с СССР – случилось потому, что марксизм – глупая идея. В лучшем случае администрация Рейгана ускорила его упадок на 5–15 лет»[308].

Кроме того, победа в холодной войне не означала разрушения Советского Союза – хотя бы потому, что она закончилась за два года до его распада. Она завершилась в ноябре 1989 года, когда Восточная Германия была поглощена Западной, и СССР ликвидировал свою сферу влияния в Восточной Европе. Он вполне мог уцелеть после этого, хотя с каждым годом пребывания у власти Горбачева это становилось все труднее и труднее. Но связано это было не с тем, что Восточная Европа была такой уж ценной для Советского Союза: в экономическом отношении дело обстояло прямо наоборот; во взаимоотношениях между странами Варшавского договора и СССР роль «экономической колонии» играл именно СССР, что было разворотом на 180° в сравнении с временами Сталина. Дело в том, что ни СССР, ни его восточноевропейские сателлиты не смогли перейти к политике «нарушения обещаний», то есть жесткой бюджетной экономии. Но если «страны народной демократии» это обрекало на гибель, Советский Союз строился для того, чтобы выстоять в тотальной войне и вполне мог уцелеть. Но политика Горбачева привела к полной дезорганизации системы управления, на что наложилась постепенная утрата коммунистической идеологией легитимности внутри страны.

Коммунизм во многих отношениях был гражданской религией, но религией необычной. Он ставил во главу угла материальное и рациональное (а не идеальное и иррациональное, как большинство других религий и даже некоторые другие гражданские религии) и потому был уникально уязвим для критики именно с материалистических позиций. Что самое интересное, это признавалось и самим советским руководством. Вот что сказал Никита Хрущев в беседе с Джоном Кеннеди 3 июня 1961 года в Вене:

Пусть история разрешит наш спор. В конечном счете люди будут судить о достоинствах наших систем по количеству материальных благ, которые каждая из них обеспечивает для народа, по результатам трудовых усилий наших народов. Если вы сможете обеспечить при вашей системе более высокий уровень экономического развития, тогда и победа будет за вами, и мы это признаем. Если же социалистическая система обеспечит более высокий уровень развития экономики, промышленности, культуры, тогда победим мы.

При таком мировоззрении естественно то, что в условиях потребительского изобилия в Америке симпатия к США пронизывала значительные слои советского общества, причем в первую очередь – самые высшие. Это дополнялось тем, что и идеология марксизма и идеология американского либерализма были друг другу родственниками, если не родными братьями, то двоюродными, ведущими родословную от одного корня – от атлантического Просвещения XVIII века. Марксизм в России корней не имел никогда, он шел от французского утопического социализма, английской политэкономии и немецкой классической философии – и именно поэтому был особенно уязвим к «войне идей» с источником этих самых идей – то есть со странами западного блока. Используя образы Юрия Слезкина, «дом Правительства» так и не стал «русским домом». Как писал Джон Грей в «Ложном рассвете»:

Сорок с лишним лет после завершения Второй мировой войны были заняты глобальным конфликтом между двумя идеологиями Просвещения – либерализмом и советским марксизмом. И классический марксизм, и советский коммунизм являлись поздними цветами старых западных традиций. Их основатели и последователи по праву считали себя наследниками традиции, в которую входили классические экономические теории Адама Смита и Дэвида Рикардо и философии Платона и Аристотеля. Конфликт между советским коммунизмом и либеральной демократией не был схваткой между Западом и остальными. Это была семейная ссора западных идеологий.

Коллапс СССР не был победой «Запада» над одним из своих врагов. Это был крах самого амбициозного вестернизаторского режима XX века. Его последствиями стало не всемирное принятие западных институтов и ценностей, но, наоборот, возвращение России ко всем историческим неопределенностям в своих взаимоотношениях с Европой и миром[309].

Если в