Как Америка стала великой. На пути к американской исключительности - Дмитрий Викторович Суржик

годы «золотого тридцатилетия» экономический отрыв США от СССР ощущался, в первую очередь внутри СССР, не так остро, то когда настала пора «нарушать обещания», для советской системы это оказалось гораздо сложнее, чем для американской. Она не могла больше относиться к вопросу жизненного уровня населения так же бесстрастно, как это мог, к примеру, делать Сталин. Но не могла она отказаться и от основополагающих марксистских догм и, к примеру, смириться с существованием безработицы, которая дисциплинировала бы рабочую силу. Не способная ни замкнуться в себе и отказаться от мегаломанской цели «догнать и перегнать Америку», ни возглавить процесс «нарушения обещаний» и перехода к неолиберальной экономике, советская экономическая система в конечном счете оказалась заложницей политических решений все более и более утрачивающего дееспособность управленческого слоя. И именно деградация политической дееспособности, а не экономические проблемы в итоге и привели Советский Союз к коллапсу.

Есть резкое различие между медленным спадом и полным крахом. Эллман и Конторович (1992, 1997 и 1998) очень убедительно показали, что итоговый коллапс производства не был предопределен, скажем, в 1985 году. Проваленная в 1985–1987 годах политика ускорения роста инвестиций, ускорение роста военных расходов и резкое сокращение потребление алкоголя повредило государственным финансам и серьезно увеличило инфляционное давление. Но даже в 1987–1988 годах политический руководитель, не заинтересованный в политической либерализации и более готовый, чем Горбачев, использовать насилие или угрожать им (в Польше, Прибалтике и Закавказье), сохранил бы партийную систем. С ней уцелела бы цепь командования, на которой основывалось функционирование экономики. Не было бы причин ожидать улучшений в советской централизованной плановой экономике, но она, вероятно, могла бы продолжать ковылять дальше[310].

И конечно, советская система управления деградировала гораздо быстрее американской, даже американской после начала «революции гражданских прав». На страницах замечательной монографии «Коллапс» Владислава Зубока очень подробно и честно изображена фигура последнего советского генсека в частности и советского правящего слоя в целом. Достаточно сравнить, к примеру, Джорджа Буша-старшего и Михаила Горбачева, или Джеймса Бейкера и Эдуарда Шеварднадзе, или Брента Скоукрофта и Дмитрия Язова, чтобы понять, насколько американские кадры превосходили советские в ясности мышления и реализме. А, как говорил Сталин, «кадры решают все».

В итоге горбачевская политика, явно стремившаяся к преобразованию СССР в рыхлую конфедерацию с равенством между автономными и союзными республиками (то есть фактически расчленением РСФСР), закончилась оглушительным провалом. Она одновременно шла против интересов консервативного военного и партийного руководства, которое было заинтересовано в сильном союзном центре и слабых республиках, и тех, кто выступал за сильные республики и в конечном счете их независимость от центра. Неожиданные действия ГКЧП и столь же неожиданная его неудача сорвали конфедерализацию СССР, обеспечив его распад по границам союзных республик.

Та же самая судьба ждала горбачевскую внешнюю политику. Начатая под фанфары преодоления холодной войны, она закончилась односторонним роспуском «восточных» военно-политических структур и расширением и усилением «западных». Слова государственного секретаря Бейкера, обращенные к Шеварднадзе, о единой Германии в НАТО, что «не будет победителей и побежденных. Вместо этого будет создана новая легитимная европейская структура – которая будет инклюзивной, а не эксклюзивной»[311] – обернулись своей полной противоположностью. Как отметят по горячим следам Филип Зеликов и Кондолиза Райс: «Присутствие американских войск выполняло роль взноса для сохранения роли США как центрального игрока в европейской политике. […] Администрация Буша была полна решимости сохранить ключевые элементы системы европейской безопасности НАТО, даже если холодная война завершилась»[312]. При этом чем сильнее слабел в результате горбачевской политики СССР, тем меньше он мог как-то влиять на то, что происходило вокруг него и даже в своих границах. Как известно, Горбачев в итоге дошел до «светлой» мысли усиливать немецкое влияние на территории СССР в противовес американскому (зондировалась даже продажа Калининградской области). В этом отношении то, что западные державы нарушили свое обещание не расширять НАТО за пределы воссоединенной Германии[313], было неизбежно. Любой договор зиждется на соотношении сил. И чем больше слабел Советский Союз, тем меньше было действенных стимулов у США соблюдать достигнутые договоренности. Как говорили старые немецкие милитаристы: «Договор – это просто клочок бумаги», и американцы хорошо усвоили этот урок. Госсекретарь США Бейкер мог произнести 10 тысяч раз, что НАТО не расширится «ни на дюйм на Восток», но если Советский Союз или его преемник не мог дать реальный ответ на нарушение этой формулы, то это становилось лишь вопросом времени. Но у всякого вероломства есть цена. Как отметил 5 мая 1990 года в своем дневнике американский дипломат и ученый Джордж Кеннан:

Наше правительство – под давлением жестко настроенных партнеров по НАТО, особенно французов и британцев – готовится воспользоваться текущим смятенным и опасным положением России с прицелом на исключение русских из всякого участия в обсуждении проблем безопасности континента. […] Я всегда считал ошибкой пользоваться моментом слабости другой великой державы для получения таких преимуществ, что нельзя получить в нормальных обстоятельствах. Я говорил, что, поступая так, позже всегда будет реванш.

Ценой этого вероломства стало то, что оно запустило цепочку событий, которые полностью исключили кооптацию уже посткоммунистической России в какой бы то ни было форме в американоцентричный миропорядок и впервые за всю историю сделали в России антиамериканизм массовым и народным настроением. Тем самым страна, которая, согласно американским же оценкам, обладала возможностью уничтожения американского государства, была превращена из потенциального союзника во врага.

В конечном счете президенту Бушу-старшему, на долю которого выпало руководить США в критический период 1989–1993 годов, пришлось решать, какую политику вести относительно сначала Советского Союза, затем – независимой России. С одной стороны, был госсекретарь Джеймс Бейкер. Он занимал наиболее примирительную позицию относительно СССР, считая, что у горбачевских реформ есть позитивный потенциал. Ее разделяли европейские союзники США, а также премьер-министр Канады Брайан Малруни. С другой стороны, наиболее враждебную позицию занимал секретарь по обороне Ричард Чейни (позже – вице-президент при Буше-младшем), в чем его поддерживал директор ЦРУ Роберт Гейтс. Они считали необходимым споспешествовать как можно более серьезной балканизации и СССР, и РСФСР, в первую очередь тому, чтобы Украина не вошла в «обновленный» СССР. Промежуточные позиции занимали генерал Брент Скоукрофт (советник по национальной безопасности) и секретарь Казначейства Николас Брэди. Скоукрофт считал, что распад СССР отвечает интересам США, но открыто вмешиваться во внутренние дела Советского Союза и его возможных осколков не стоит – просто потому, что рано или поздно период потрясений в России закончится, и американское вмешательство, если будет, надолго испортит отношения между русскими и американцами.

Хотя я был менее откровенен на заседании Совета национальной безопасности, я верил,