Как Америка стала великой. На пути к американской исключительности - Дмитрий Викторович Суржик

от единодушно-положительной. Ее не поняли твердо-правые элементы, в духе Киркпатрик и Бьюкенена, считавшие, что главной задачей США в холодной войне была борьба с коммунизмом, и теперь, когда коммунистическая идеология сломлена, Америке следует больше влиять на мир силой своего примера, чем силой своего оружия. Ее не поняла значительная часть Демократической партии, считавшая эту доктрину отходом от хорошо зарекомендовавшей себя политики «коллективного интернационализма», или, иными словами, доброжелательной гегемонии[323]. Администрация Буша-старшего в итоге не стала публично защищать свою доктрину. Она переписала некоторые, вызвавшие наибольший шум, отрывки из нее. Но ее творцы остались у руля американской политики. И принятые администрацией Буша-старшего меры были продолжены следующими администрациями.

Новый, американоцентричный порядок был основан на том, что, несмотря на все демократические преобразования и гибель Советского Союза, Россия продолжает оставаться угрозой для США. Из этого вытекало:

– советский военно-промышленный комплекс должен быть демонтирован как можно более основательно[324];

– новые-старые границы получивших независимость советских республик объявляются нерушимыми[325];

– любые разговоры о правах русского населения в новых независимых национальных государствах должны рассматриваться как крамола, а тестом на лояльность – отказ их защищать[326]. Следовательно, любая апелляция к русскому патриотизму в любой его форме (что советской, что антисоветской) в политическом поле бросала вызов американскому миропорядку, гарантировавшему границы и стабильность экс-советских республик;

– при этом сами границы РФ, в отличие от границ ее соседей, не признавались безусловной ценностью – отсюда и сохранение закона о «порабощенных нациях», и саботаж усилий РФ по поддержанию собственной территориальной целостности. Например, поддержка так называемой «Чеченской республики Ичкерия».

Но самым важным было то, что Россию, как побежденную сторону, принципиально исключали из важнейшей военной структуры победителей – НАТО. 21 декабря 1991 году президент Ельцин объявил вступление России в НАТО своей долгосрочной целью[327] – ему показали на дверь. При этом одновременно велась работа по включению в НАТО бывших членов Варшавского договора. Стоит отметить, что по признанию занимавшегося этим вопросом непосредственно Стивена Флэнагана (не в смысле абстрактного изучения, а в смысле выполнения практической работы):

По Liaison Program НАТО союзники заранее договорились не выстраивать связи таким образом, чтобы они могли привести к задержке вывода советских войск из бывших стран Варшавского договора или сделать что-либо, что могло бы создать впечатление изоляции реформаторов в республиках. Рывок НАТО к быстрому налаживанию более тесных связей с некоторыми государствами Центральной и Восточной Европы мог не только встревожить чиновников министерства обороны в России и других республиках, но, что важнее, мог подорвать позиции реформаторов в республиках, которые выступают за более тесное сотрудничество в сфере безопасности с Западом[328].

Тем самым начало расширению НАТО было положено не в 1994 году, а раньше. В 1994 году, после окончательного вывода бывших советских войск из Восточной Европы, о нем появилась возможность заявить открыто.

Однако здесь стоит сказать, что политика Буша-старшего в отношении НАТО была обоюдоострой. Очевидно, что она была направлена против России, независимо от ее внутренней политики. Но она была также направлена против Западной Европы.

Американское вовлечение было попыткой сохранить трансатлантическую институциональную взаимозависимость, которая была бы выгодна открытым рынкам в Европе. […] Энергичный Альянс обеспечил бы достаточную страховку от полнокровного европейского протекционизма. В конечном счете европейские правители любой политической ориентации понимали бы, что их страны – и более широкий ЕС – не смогут отклониться от глобальных экономических предпочтений Вашингтона без экономических издержек и без риска для неустойчивого баланса безопасности континента. С учетом объединения Германии, исключения России из дел, касающихся европейской безопасности, и того, что федерализация Европы по-прежнему была далеко, обеспечение американцами безопасности оставалось важнейшим элементом в архитектуре безопасности Европейского континента – и это давало творцам американской политики неявное преимущество[329].

Экономические и военные соображения шли рука об руку – нужно было повысить конкурентоспособность американских компаний, сокращая издержки производства. В первую очередь, конечно, трудовые – отсюда расцвет «аутсорса» в 1980–1990-е годы и вынос производств в страны с дешевой рабочей силой. Также предполагалось расширить доступ на мировые рынки для самых передовых секторов американской экономики. И, не менее важно, это должно быть в мировом масштабе, чтобы не допустить фрагментации американоцентричной глобальной системы, не дать появиться на свет независимым региональным экономическим блокам. Буш-старший прямо говорил Миттерану о важности завершения «Уругвайского раунда» – переговоров, которые в итоге заменят Генеральное соглашение по тарифам и торговле (ГАТТ) на Всемирную трговую организацию (ВТО) – ведь без его завершения «мир расколется на торговые блоки» и «мы все окажемся в большой беде», если система свободной торговли не восторжествует. Позже государственный секретарь Джеймс Бейкер недвусмысленно намекал в беседе министром иностранных дел ФРГ Клаусом Кинкелем, что США гарантируют безопасность Европы лишь в обмен на ее сотрудничество в рамках возглавляемого США экономического порядка[330].

С политической же точки зрения важно было опередить европейцев, предоставив свою альтернативу европейской безопасности, ни в коем случае не выводить войска из Европы, как бы ни была ничтожна опасность. Еще в 1989 году, после Мальтийского саммита, президент Буш так отреагировал на вопрос, закончилась ли холодная война: «[Если] я скажу вам, что холодной войны больше нет, то затем вы спросите: “А что тогда что наши войска делают в Европе?” […] США останутся европейской державой»[331]. Одним из тех доводов, которыми оправдывалось включение единой Германии в НАТО, а не ее нейтральный статус, было недопущение возрождение самостоятельного немецкого военного потенциала, особенности атомного[332]; в этом была доля лицемерия и обмана советской стороны, но также и доля правды. Буш-старший твердо был намерен разочаровать тех европейцев, кто рассчитывал, что американцы просто возьмут и уйдут домой после исчезновения идеологической рационализации их сферы влияния:

В сентябре [1991 года] Буш прямо спросил Коля: «Думает ли Миттеран, что США оставят Европу?» Коль ответил: «Да»[333]. Как считали американские чиновники: «…Если США «закроет парадный вход для членства в НАТО», европейцы – во главе с французами – создадут параллельные структуры безопасности в качестве «последнего элемента европейского единства». Вашингтон мало что сможет сделать для сопротивления экспансии организаций безопасности Западной Европы, если не предложит альтернативу. А уж если это произойдет, то централизованная бюрократия в Брюсселе станет «основным местом принятия решения по вопросу безопасности в Европе»; поддержка НАТО внутри США «зачахнет»; и само НАТО станет «маргинализованным и отмирающим». […] Североатлантический альянс, «очевидно», был форумом, где США могут «наиболее эффективно осуществлять руководство и оказывать влияние» – считали американские чиновники. Следовательно, НАТО «должно эволюционировать на Восток»[334].

Ключевым в этом плане было одновременное