Как Америка стала великой. На пути к американской исключительности - Дмитрий Викторович Суржик

финансируя некоторые исследования или совместно покупая инновационные, но бедные технологические компании, чтобы не дать им попасть «не в те руки»); 3) совместно с промышленностью спонсировала организованный в японском духе научно-исследовательский консорциум Sematech; и 4) этими своими действиями она сигнализировала о поддержке отрасли, что, в свою очередь, поощряло частные инвестиции[296].

Но все же инфляцию удалось сбить. На пике в 1980 году она составляла 13,5%, в 1982 году – 3,9%. Стагфляция была преодолена. Главный успех того, что известно под именем рейганомики, – США стали как магнит притягивать к себе свободный капитал остального мира.

В течение [1983] года они стали понимать и робко принимать тот факт, что новая, глобализованная финансовая система позволяет им занимать иностранный капитал в гораздо больших количествах, чем кто-либо когда-либо мечтал. Платежный дефицит США составлял 8 миллиардов долларов в 1982 году, и прогнозировалось, что он достигнет 25 миллиардов долларов в 1983 году. Это означало, что США, бывшие экспортером капитала большую часть послевоенного периода, испытали фундаментальный сдвиг и стали импортером капитала со всего остального мира. Высокие процентные ставки Волкера и рейгановское урезание налогов, подтягивание трудовой дисциплины и бюджетные дефициты создали идеальный шторм в смысле привлекательных условий для капитала, и иностранцы реагировали на них, стекаясь на американские рынки. Следствием стал так называемый супер-доллар. От своего надира осени 1978 года американский доллар начал быстрое и почти непрерывное восхождение в 1985 году. Супер-доллар был могущественным обоюдоострым мечом для экономики США. Для многих экономистов, экспортеров и рабочих по всей стране рост доллара был тревожащей тенденцией, потому что он делал иностранные товары дешевле в США и завышал цены на американские товары, выжимая их с внешних рынков. Чем выше рос доллар, тем больше американских рабочих теряли работу, тем более сильное давление в сторону понижения оказывалось на зарплату и тем больше бизнесов банкротилось. Но для держателей капитала и потребителей растущий доллар означал растущие прибыли, больший доступ к заемному капиталу и более дешевые товары. А для правительства растущий доллар позволял американским чиновникам решать свои фискальные проблемы без повышения налогов или урезания расходов для балансирования бюджета. Приток иностранного капитала трансформировал суровые бюджетные сдержки традиционной экономической теории в дивный новый мир без бюджетных сдержек вовсе[297].

Это резко изменило положение в связке «кредитор – должник» в пользу кредитора, причем по всему миру. А поскольку США контролировали Международный валютный фонд (МВФ), заемщика, так сказать, последней надежды для всех стран мира, это усиливало их позицию необычайно. Как откровенно сказал секретарь Казначейства США Дональд Риган в 1982 году: страны-должники «обратятся к нам за помощью». И вопрос стоит так: «Что мы от них хотим взамен?»[298] А хотели взамен «структурной перестройки» и политики жесткой бюджетной экономии – и страны-должники (разумеется, за исключением США) лишились дешевого кредита. Одновременно раздувая собственный бюджетный дефицит, США всей своей мощью требовали от прочих стран максимально жесткой бюджетной экономики, этакая экономическая версия «порядка, основанного на правилах». Последовала волна банкротств, дефолтов и прихода к власти новых, «демократических» правительств. Так, реальный подушевой ВВП Бразилии в 1960–1980 годах вырос на 140%, а в 1980–2000 годах – меньше чем на 20[299]; многие страны прошли через преждевременную деиндустриализацию. Не успев толком создать свою промышленность, они лишались ее, а вместе с нею и возможности научить миллионы своих граждан регулярной работе, требующей точности, дисциплинированности и прилежания. Миллионы и миллионы людей не могли найти работу у себя дома. Следствием этого стало то, что они отправились туда, где она была – и немедленно вступили в конкуренцию с местными рабочими, все понижая и понижая цены на труд. Между 1980 и 2000 годами количество международных мигрантов увеличилось на 83% (в сравнении с 30% между 1960 и 1980 годами) до примечательных 172 миллионов человек[300]. А ведь это были только воронята, ворон глобальной трудовой миграции только-только взлетал.

Стоит заметить, что параллельно тому, как США перетягивали на себя финансы всего мира, КНР перетягивала к себе со всего мира промышленность, по мере того как прогресс в средствах транспортировки и коммуникаций делал возможным по-настоящему массовый вынос производства за рубеж.

И конечно, были у такой политики издержки и у себя дома. «Семейная» зарплата, которой наслаждались американцы после 1945 года, ушла в область преданий о Золотом веке. Как писал социолог Кристофер Лэш:

В 1973 году человек со средним образованием имел средний доход (в долларах 1987 года) в 32 000 долларов. К 1987 году человек со средним образованием, если он достаточно везуч, чтобы найти постоянную работу, может ожидать, что будет зарабатывать менее 28 000 долларов – снижение на 12%. Те, кто не окончил среднюю школу, в 1973 году еще могли надеяться в среднем зарабатывать почти 20 000 долларов; к 1987 году это число упало на 15%, до нового антирекорда в 16 000 долларов. Даже высшее образование само по себе не гарантирует зажиточности: за этот же самый период средний заработок людей с высшим образованием вырос с 49 500 до 50 000 долларов[301].

Как пишут авторы сборника «За руинами»: «Между 1973 и 1995 годами только 20% семей верхней части шкалы распределения доходов имели реальный рост дохода. Нижние 40% в среднем испытали реальное снижение доходов»[302]. Следовательно, чтобы сохранить прежний уровень жизни или его повысить, нужно было увеличить семейные бюджеты за счет вовлечения как можно большего количества женщин на рынок труда. Это был уникальный опыт для США двадцатого века. Массовое вовлечение женщин в рабочую силу было признаком мировых войн, и по возвращении ветеранов с фронта женская занятость падала (особенно это было заметно после Второй мировой войны). Теперь это произошло массово, в полном объеме и навсегда, и на всех уровнях социальной лестницы.

Зажиточность в наши дни – а для многих американцев и простое выживание, раз уж об этом зашла речь – требует дополнительного дохода, который обеспечивается вовлечением женщин в ряды рабочей силы. Процветание, которым наслаждаются классы профессионалов и менеджеров, составляющие большинство верхних 20% структуры доходов, в значительной степени вытекает из появляющейся модели брака, известной под неэлегантным названием «ассортативное спаривание» – то есть тенденции мужчин брать в жены женщин с уровнем дохода более или менее аналогичным их уровню дохода. Раньше врачи женились на медсестрах, юристы и менеджеры – на своих секретаршах. Теперь представители верхнего среднего класса обычно женятся на женщинах из своего класса, деловых или профессиональных партнерах, которые уже делают хорошую карьеру. […] Поэтому дальнейшие объяснения привлекательности феминизма для класса профессионалов и менеджеров излишне. Женский карьеризм является незаменимым фундаментом их процветающего, гламурного, кричащего, иногда непристойно роскошного образа жизни[303].

Бреши заделывали, не только вовлекая прекрасный пол в работу национальной экономики. «Непогашенные потребительские кредиты удвоились в 1980-е годы, и