Как Америка стала великой. На пути к американской исключительности - Дмитрий Викторович Суржик

«мировом коммунистическом движении», чтобы помогать Советскому Союзу решать те или иные кризисы – как это было в Польше в 1956 году. Разумеется, небесплатно. Одновременно с этим Мао провоцировал кризисы в китайско-американских отношениях, как для того, чтобы повысить вес и авторитет КНР, как страны, не боящейся задираться с американскими клиентами, так и для того, чтобы, срывая «мирное сосуществование», увеличить свое значение для СССР (Тайваньские кризисы 1954 и 1958 годов). Затем, по мере того как становилось ясно, что Советский Союз не намерен ни уступать лидерство в «Восточном блоке», ни разделять его с КНР, Мао занимал все более антисоветские позиции под предлогом недостаточного радикализма советской стороны.

Переломным пунктом стало то, что, несмотря на помощь в атомной программе, СССР не стал передавать КНР прототип атомной бомбы[280]. КНР пришлось делать это самостоятельно. Сделав это (обретение атомной бомбы – 1961 год, средств доставки – 1964), КНР поначалу попыталась стать третьим полюсом в холодной войне. Получалось не очень. Хотя китайские дипломатия и армия того времени действовали смело и решительно[281], маоистская сумасбродная экономическая политика была гирей на ногах. Единственное, к чему привела «независимая» политика, – к ухудшению отношений как с СССР (соперничество за лидерство в «мировом коммунистическом движении»), так и с США (поддержка Северного Вьетнама во Второй Индокитайской войне). Как писал Одд Арне Вестад в «Беспокойной империи»:

«С начала XIX века Китай не был так изолирован, как в 1960-е годы. Революция КПК, обещавшая сделать Китай богатым и сильным, казалось, сделала его в итоге бедным и слабым. Да, при коммунистах Китай сохранил территориальную целостность и добился значительного прогресса в технологиях и в таких сферах, как государственное здравоохранение. Также была осуществлена революция, покончившая с частным контролем над промышленностью и сельским хозяйством и сделавшая, таким образом, всех китайцев (кроме уцелевшей партийной элиты) более равными. Но это равенство, в 1970-е годы, означало быть равно бедным и явно беспомощным в международном контексте»[282].

В любом случае, поскольку быть третьим полюсом у КНР не вышло, а отношения с СССР, несмотря на сохраняющееся сотрудничество во вьетнамском вопросе, продолжали пробивать одно дно за другим, ей нужны были новые союзники. Самые проницательные американские государственные деятели с радостью ухватились за эту идею. Мысль о том, что КНР нужно выводить из изоляции, была озвучена Ричардом Никсоном в знаменитой статье «Азия после Вьетнама» в 1967 году, до того, как он был избран президентом. В 1968 году, после ввода войск стран Варшавского договора в Прагу, в Китае обеспокоились на предмет того, что они могут быть следующими. Чтобы продемонстрировать свою смелость и ценность как военного союзника, они пошли на большой риск – инициировали пограничный конфликт с СССР в 1969 году. К этому времени относится советский зондаж США: СССР было интересно, как США отреагируют на превентивный удар по китайским атомным объектам. Администрация Никсона поняла китайский намек и заявила советской стороне, что такой превентивный удар будет воспринят США отрицательно. В свою очередь, для заключения американо-китайского союза нужно было как-то выйти из Вьетнама, поскольку пока американские войска сохранялись в такой опасной близости от китайской границы, Китай не мог прекратить поддерживать Демократическую Республику Вьетнам, как он не мог прекратить поддержку КНДР.

Из этой истории было сделаны ошибочные выводы как в России, так и в США. В России от всех перипетий советско-китайских отношений осталось прочное убеждение политических кругов, что «Хрущев поссорился с Мао из-за Сталина», в США – то, что прочное сотрудничество между Китаем и Россией невозможно. Оба эти вывода ошибочны. Первый – по очевидным причинам: идеологические пристрастия в дипломатии играют очень малую роль. Второй – по не менее очевидным причинам: этот взгляд считает определенный расклад сил чем-то постоянным и неизменным и не учитывает, к примеру, того, что внешняя угроза может сплачивать даже гораздо более враждебные друг к другу державы. К слову сказать, похожие ошибки делались дипломатами кайзеровской Германии, убежденными сперва в невозможности военного союза между самодержавной Россией и республиканской Францией («идеологические разногласия»), а потом – между Россией и Англией, десятилетиями соперничавшими за влияние на Азию («вечная национальная вражда»).

Важнее всего в киайско-американском сближении 1972 года было то, что заключение военно-стратегического союза (и постепенное превращение Китая в мотор турбокапиталистической глобализации) не сопровождалось созданием в КНР проамериканского политического лобби. Экономика Китая постепенно открывалась для американцев. Но его политика осталась для них закрытой. Вместо этого сложилась обратная ситуация: китайский рынок стал так важен для американцев, что значительная часть американского большого бизнеса в самих США превратилась в прокитайских лоббистов. Уже позже, в 1980-е годы, КНР стала единственной страной, которой удалось избежать «шоковой терапии» по американским лекалам, в которых было много шока и мало терапии[283].

Вот чего стоит упущенное время. В 1940-е годы в Китае американцы могли опереться на широкую сеть протестантских миссионеров и обращенных ими китайцев, на китайских ученых и интеллектуалов, прошедших обучение в американских университетах, на китайских политиков и военных, ориентировавшихся на США и сохранявших память о том, что из всех великих держав в начале XX века США занимали наиболее мягкую относительно Китая позицию. К 1970-м годам от этого великолепия не осталось ничего, а Китай и США успели повоевать два раза (прямо – на полях Кореи, и через прокси – во Второй Индокитайской). Все силы, на которые США могли опереться, были так тщательно зачищены во время маоизма, что американцы могли иметь дело лишь с китайским правительством, и в конечном счете на его условиях. КНР прекратила быть военным врагом США и вынуждена была смириться с существованием Республики Китай на Тайване. В обмен на это именно она была признана истинным Китаем, получила постоянное место в Совете Безопасности ООН.

Этим же признанием реальности была пронизана политика Никсона. Он публично признал: «25 лет назад мы были первой в мире державой в военном отношении, и никто не мог угрожать нам благодаря монополии на атомную бомбу. Теперь, спустя двадцать пять лет, мы видим пять великих экономических сверхдержав: Соединенные Штаты, Западную Европу, Советский Союз, Китай и, конечно же, Японию» (из речи в Канзас-Сити в 1971 году). И, что было еще более сильным разрывом с американской идеалистической традицией, открыто хвалил баланс сил, объясняя свою китайскую политику: «Единственный раз в мировой истории был долгий период мира – когда был баланс сил. Тогда, когда одна страна становится бесконечно более могущественной относительно своих потенциальных конкурентов, тогда возникает опасность войны». Это тоже было неизбежно. Существует лишь один способ покончить с балансом сил – когда одна держава становится настолько сильной, что может уничтожить или разгромить любую враждебную ей страну