Как Америка стала великой. На пути к американской исключительности - Дмитрий Викторович Суржик

американских войск и прекращения поддержки режима Южный Вьетнам более или менее неизбежно поглощался бы Северным. Во-вторых, даже подавление партизанского движения в Южном Вьетнаме представляло собой практически невыполнимую затею, учитывая, что оно получало поддержку из Северного Вьетнама. Тем самым единственным способом пресечь эту поддержку было расширение войны (не просто бомбежки, а оккупация) на Северный Вьетнам и в перспективе на Китай. Как несложно догадаться, аппетита к новой большой войне с кем бы то ни было – было не очень много. К 1968 году позиция «лидера свободного мира» лучше не стала. Контингент американских войск во Вьетнаме достиг полумиллиона человек, но перелома в войне так и не наступило.

Такова суть асимметричного конфликта. Для Северного Вьетнама национальное объединение было бесконечно более важным приоритетом, чем для США – «сдерживание коммунизма». Единственное, что могло бы остановить вьетнамский национализм и воссоединение единого народа – дееспособность Южного Вьетнама, если бы выживание стало для него таким же императивом, как для Северного Вьетнама – объединение страны и нации. Этого не произошло и не могло произойти. Как уже говорилось выше, режим в Южном Вьетнаме был исключительно продажен. Хуже того, он не мог даже опереться на национализм, поскольку значительная часть южновьетнамского руководства принадлежала к католикам (в некатолической стране), а финансово была связана с китайской диаспорой Южного Вьетнама. Как пишет американская исследовательница Эми Чуа:

Большинство вьетнамских «капиталистов» не было вьетнамцами. Наоборот, во Вьетнаме капитализм ассоциировался с китайцами (и считалось, что китайцы являются его главными выгодоприобретателями) – факт, который неоднократно использовал Ханой. […] Америка потратила больше 100 миллиардов долларов на войну и в той мере, в какой деньги доходили до местного населения, они в непропорциональных количествах попадали в карманы этнических китайцев. […] Из прямых и косвенных южновьетнамских импортеров в 1971 году 84% были китайцами. Вдобавок процветающий черный рынок контролировался почти исключительно китайцами. […] К 1972 году местные китайцы в финансовом секторе владели 28 банками из 32 (хотя номинальными владельцами многих этих банков были вьетнамцы). […] Китайцы не только наживались на американской интервенции; они казалось беспощадно-равнодушными к страданиям вьетнамцев вокруг них. В один момент китайские рисовые магнаты намеренно создали дефицит риса, чтобы вздуть цены, что дополнило голод и недоедание, вызванные войной. Они накапливали рис и даже пытались выбрасывать его в реки, чтобы избежать его обнаружения правительством. Хуже того, китайцы с помощью взяток уклонялись от призыва. Должность шефа полиции в Телоне быстро стала одной из самых доходных в стране; в конечном счете больше 100 тысяч китайцев в Телоне уклонялись от призыва. По сути, проамериканский режим Южного Вьетнама просил южных вьетнамцев сражаться и умирать – и убивать своих северных родичей – чтобы китайцы богатели[269].

Конец такой национальной и внутренней политики был немного предсказуем.

Сделаем шаг в сторону. Выше уже говорилось о критической уязвимости системы «неформального господства». Фактически все истории успеха проамериканских государств в холодную войну связаны с тем, что они сами либо имели за плечами опыт устойчивой государственности и здравой экономической политики – как ФРГ и Япония, либо были готовы серьезно работать над этим; сами, подчеркнем, работать, а не рассчитывать на заокеанского дядю. Так было в Южной Корее, выбившейся из Третьего мира в Первый благодаря диктатуре Пак Чон Хи. При Ли Сын Мане, предыдущем правителе Республики Корея, она была «страной соломенных крыш», а по ВВП находилась примерно на том же уровне, что и Сомали. После того как произошел военный переворот 1961 года, Пак Чон Хи круто взялся за индустриализацию страны с опорой на экспорт. Но ключевую роль здесь сыграли воля корейской военной элиты и ее готовность работать самим и заставлять работать страну до седьмого пота и ограничивать не только подданных, но и себя (антикоррупционные чистки). Вот как вспоминает о том периоде замечательный южнокорейский экономист Ха-Джун Чанг:

Всеобщая одержимость экономическим развитием нашла свое полное отражение в нашем образовании. Нас учили, что наш патриотический долг – докладывать, если кто курит иностранные сигареты. Страна нуждалась в иностранной валюте, вырученной от экспорта до последней копейки, чтобы закупать оборудование и материалы и еще глубже развивать промышленность. Ценная иностранная валюта была поистине кровью и потом наших «бойцов индустрии», бившихся в экспортных битвах на предприятиях страны. Те, кто проматывал ее на всякую ерунду, типа контрабандных сигарет, были «предатели». […]

Трата иностранной валюты на что-либо не жизненно важное для промышленного развития была или запрещена, или очень не поощрялась посредством запретов на импорт, высокими тарифами и акцизами (которые назывались налогами на потребление предметов роскоши). Предметы «роскоши» включали в себя даже относительно простые вещи, такие как небольшие автомобили, виски или печенье. Я помню тихое ликование в народе, когда специальным правительственным решением была закуплена партия датского печенья в конце 1970-х. По той же причине поездки за рубеж были запрещены, за исключением утвержденных государством деловых поездок или учебы за рубежом. Как следствие, хотя у меня немало родственников в США, я никогда не выезжал за пределы Кореи, пока в возрасте 23 лет в 1986 году я не стал первокурсником в Кембридже[270].

Как заметят еще в начале 1960-х годов американские исследователи Уильям Пфафф и Эдмунд Стиллман:

Те немногочисленные не-западные общества, которые сегодня имеют промышленные достижения [хотя бы] советского уровня или близкие к нему, демонстрируют способность дисциплинировать народ в собственном прошлом, как Китай при династиях Цинь, Хань и Мин, как Япония периода феодализма и Мейдзи.

Но такой традиции действия, совмещенного с само-подчинением и национальным самопожертвованием, нет в культуре индусов и малайцев, в изменчивых культурах Латинской Америки, в дионисийских культурах Черной Африки. […] Если государства Афро-Азии и Латинской Америки серьезно надеются сравняться с современным Западом или Россией, им нужно будет открыть в себе способность – или эрзац таковой – для такого самодисциплинирования[271].

Но, сделав этот шаг в сторону, вернемся к Вьетнамской войне и ее значению для США. Неготовность американского истеблишмента вести тотальную войну была отмечена по горячим следам выдающимся американским социологом Кристофером Лэшем:

Несмотря на всю претенциозную риторику об ответственности великой державы, авторы американской политики боялись попросить общество заплатить цену власти или хотя бы признаться самим себе, сколько высокой стала эта цена. Хорошо научившись создавать чувство национального чрезвычайного положения, они колебались с признанием того, насколько серьезным на деле стало чрезвычайное положение. Благородный лозунг службы обществу – «Не спрашивай, что твоя страна может сделать для тебя; спроси, что ты можешь сделать для своей страны» – скрывал отказ покуситься на постоянное прославление