Как Америка стала великой. На пути к американской исключительности - Дмитрий Викторович Суржик

шла, скажем, не только о том, что престижные университеты отменили неформальные квоты на поступление евреев. Гегемония американцев «старого происхождения» (old stock), протестантов, по сути, самораспустилась. Признание расово-нейтральных средств оценки дискриминационными накладывалось на следующее состояние в системе высшего образования: «Корнелл теперь имел большое количество студентов явно негодных и неготовых и, следовательно, сталкивался с неизбежным вызовом: либо отчислить их, либо выпустить их, ничему не научив […] Черная власть, которая в этот момент захлестнула университеты как волна во время прибоя, обеспечила третий путь»[259]. Алан Блум писал так об Университете Корнелл в 1960-е годы, но теперь это было верно для всех элитных и не только элитных университетов. И разумеется, такие «цветные» кадры становились самыми верными слугами белой олигархии – потому что ничего больше в жизни они не умели. Как писал о людях схожего типа Редьярд Киплинг: «Я трудиться не умел, грабить не посмел».

В каком-то смысле американское мышление о расе совершило полный круг: до этих эпохальных решений Верховного суда гражданами второго сорта считались негры, после них – белые (разумеется, бедные белые). При этом все вышеперечисленные меры – принимаемые и исполнительной властью, и законодательной, и судебной – «продавались» американскому народу не как замена одной расовой иерархии другой, но как полная ликвидация расовых иерархий и установление «безразличия к цвету кожи». Во время обсуждения законопроектов их сторонники неоднократно и с полной уверенностью говорили, что их принятие не приведет к введению «расовых» квот при приеме на работу, не приведет к тому, что американское государство станет регулировать вопросы наподобие сдачи частного жилья, не приведет к «басингу». В итоге все это воплотилось в жизнь, да еще и в таких пропорциях, которые никому в 1962–1963 годах не могли присниться и в страшном сне.

Не менее важным было то, как по-разному воспринималась «революция гражданских прав» широкой публикой, с одной стороны, и ее организаторами – с другой. С точки зрения первой, они делали великодушный жест, распространяли действие конституции на тот регион, где она была в основном формальностью, и даровали юридическое равенство народу, почти сто лет бывшему «говорящим имуществом», а еще сто – «вторым сортом». С точки зрения вторых, американский народ признавал за собой вину перед судом Истории и должен был деятельно раскаяться за поддержание системы рабства сначала, сегрегации – потом.

Такой переворот в отношении расы, конечно, не мог пройти спокойно. Не только с «белой» стороны, но и с «черной». Подписание законодательства о гражданских правах сопровождалось негритянскими бунтами – как это было в Гарлеме, Рочестере, Филадельфии, Диксмуре, Уоттсе. В конечном счете негритянские бунты стали неотъемлемой чертой жизни американских городов – что в итоге проявилось в Лос-анджелесском бунте 1992 года, Фергюссонском бунте 2014 года и акциях движения «Жизни черных имеют значение» (Black Lives Matter; BLM) в 2020 году. Так же, к слову, как перепредставленность представителей негритянского народа в уличной преступности – наиболее заметной обывателю. В этом отношении «огненные, но преимущественно мирные протесты» – изобретение не 2020 года, но 1964-го. Примерно так же, как все, о чем мы привыкли думать как о «новинках» американской политической и общественной жизни, было на практике испытано в 1960–1970-е годы и укоренилось в 1980–1990-е.

Но еще более важным, чем изменения во взаимоотношениях между белыми и чернокожими американцами, было резкое изменение иммиграционной политики. В 1965 году был принят закон Харта – Целлера об иммиграции. Он отменял систему национальных квот, введенную законом об иммиграции 1924 году. Его защитники, начиная с президента Джонсона, одновременно отстаивали два тезиса: во-первых, это революционная мера в деле преодоления американского расизма; во-вторых, она никак не изменит состав иммигрантов, прибывающих в США.

«По этому законопроекту иммиграционная квота будет, скорее всего, более чем на 80% европейской», – говорил спонсор законопроекта в Палате представителей Эммануил Целлер. Самым ярким символом этого двоедушия было поведение президента Джонсона. Как только законопроект был принят, Джонсон призвал конгрессменов на церемонию подписания законопроекта в сотнях милях от Вашингтона, у подножия статуи Свободы – экстраординарный шаг, противоречивший всему тому, что он говорил о (якобы) малой значимости закона. Он сказал на церемонии: «Законопроект, который мы подписываем сегодня, не является революционным. Он не повлияет на жизни миллионов людей. Он не изменит нашу повседневную жизнь, он не добавит чего-либо важного к нашей силе или нашему богатству».

В этих словах крылся либо чудовищный просчет, либо сознательная ложь. Европейская иммиграция в США в XIX веке (и, разумеется, неевропейская иммиграция в США тогда была запрещена) зиждилась на том, что в США жизнь была качественно лучше, чем в Европе. Для ирландцев выбор между эмиграцией в США и прозябанием дома был выбором между шансом на процветание и голодной смертью. Для немецкого, шведского, польского, словацкого, русинского, еврейского крестьянина эмиграция в США означала шанс покончить с существованием в качестве батрака и часто гражданина второго сорта. И характерно, что по мере того, как в XIX веке Германия богатела, иссякал и поток, некогда весьма обильный, немецкой эмиграции, сменяясь восточноевропейским. Теперь же вся Западная Европа стала состоять из богатых и процветающих стран, у населения которых не было стимула эмигрировать – ни в США, ни куда-либо еще, а эмиграция из Восточной Европы была ограничена, да и главный источник иммиграции, нищее крестьянство, стремительно иссякал и там. Зато такой стимул был у населения полунищих латиноамериканских и азиатских стран. Разумеется, они не преминули им воспользоваться, благо крупный бизнес, давно желавший как можно более дешевых рабочих рук, аплодировал таким процессам так, что едва не стирал руки в кровь.

За почти полвека после принятия Закона об иммиграции Харта – Целлера в США приехало 59 миллионов человек. (Для сравнения: в 1871–1911 годах в США с незакрытым еще фронтиром приехало 20 миллионов человек; а за весь период 1820–1914 годов – 30 миллионов.) Распределение иммиграции по странам «до» и «после» говорит само за себя:

В 1960 году рожденные за пределами США резиденты США распределялись так: Италия – 1 257 000 человек; Германия – 990 000 человек; Канада – 953 000 человек; Великобритания – 833 000 человек; Польша – 748 000 человек. В 2000 году числа были совсем другими: Мексика – 7 841 000 человек; Китай – 1 391 000 человек; Филиппины – 1 222 000 человек; Индия – 1 007 000 человек; Куба – 952 000 человек[260].

Таким образом, США совершили уникальный переход. Они стали из национального государства «супер-группой»[261]. До Гражданской войны 1861–1865 годов предполагалось, что США являются переселенческим государством англичан-протестантов в Новом Свете (и принадлежность к этой нации даже европейских католиков не считалась чем-то безусловным). После Гражданской войны и до «революции гражданских» прав предполагалось, что США являются синтетической нацией европейских переселенцев (разумеется, белых, негры не мешались в