Как Америка стала великой. На пути к американской исключительности - Дмитрий Викторович Суржик

«плавильном котле», а китайская иммиграция была запрещена). Теперь же стало считаться, что любой человек, при условии проживания в США и верности определенному набору политических идей, может стать американцем. Как сказал в 1990 году Рональд Рейган:

Вы можете жить во Франции, но французом не станете. Вы можете жить в Германии или Италии, но не станете немцем или итальянцем… Но любой человек, из любого угла мира может жить в США и стать американцем… Если мы пойдем в эту толпу и спросим людей в ней об их наследии, о происхождении каждой семьи, представленной здесь, мы, вероятно, услышим названия всех стран Земли, каждого угла мира, каждой расы. Здесь, на этой земле существует братство людей[262].

Из страны двух народов (белых американцев и негров) США постепенно становились страной многонациональной. Согласно категориям американской статистики: неиспаноязычных белых, испаноязычных, афроамериканцев, азиатов и уроженцев Тихоокеанских островов и американских индейцев. (К слову сказать, выделение испаноязычных в отдельную расовую категорию, к тому же небелую, было очередной новацией 1960-х годов. До переписи населения 1970 года испаноязычных обычно учитывали как белых, исключением была лишь перепись населения 1930 года.)

Но эта трансформация лишь начиналась. Пока что ее наиболее заметными проявлениями были резкий рост уличной преступности, целая череда негритянских бунтов, принудительная перевозка школьников на автобусах в негритянские школы во имя «интеграции» («басинг»). Все это сильно действовало на нервы обычным американцам, а в особенности тем, кого в США называются «белыми этносами» – то есть потомкам центрально–, южно– и восточноевропейских иммигрантов: поляков, сербов, итальянцев и т. д. Их предки прибыли в США, чтобы поучаствовать в индустриализации, и именно на них, на жителей городов, пришлась большая часть издержек «революции гражданских прав». Это воспринималось тем более остро, что большинство из них было демократами и привыкло думать о себе как об «угнетенных группах», которые защищает «партия простого человека», то есть Демократическая партия Эндрю Джексона и Франклина Рузвельта.

И не стоит думать, что американский рабочий не сопротивлялся. Именно «белые этносы» яростнее всех сопротивлялись «басингу», громче всех негодовали на уличную преступность, и именно их оппозиция позволила Джорджу Уоллесу стать политиком общенационального масштаба. «Не Уоллес сделал “закон и порядок” политическим вопросом в 1968 году; это сделал рост жестокого насилия, казавшегося беспричинным. Опрос общественного мнения показывал, что 53% американцев считали, что Уоллес справится с проблемами закона и порядка так, как надо справиться. 47% американцев считало, что лучший способ справиться с грабителями и мародерами – расстреливать их»[263].

Джордж Уоллес был классическим популистом, в том смысле, что он был политиком, который озвучивал желания тех людей, которые за него голосуют. Родившийся в бедности, он с помощью упорного труда выбился в люди. Довелось ему быть и бедным фермером, и продавцом журналов, и боксером, и военным бортинженером (служил, он, кстати, под командованием генерала ЛеМея на Тихом океане), а в итоге он стал юристом и политиком. На посту судьи в родной Алабаме он прославился своей честностью и объективностью, относясь одинаково уважительно и серьезно и к черным, и к белым. По своим убеждениям он был типичным южным демократом «Нового курса»: левоцентрист в экономических вопросах, правый консерватор в вопросах социальных. В отличие от более консервативных демократов штата Алабамы он не присоединился в 1948 году к бунту южных делегатов и третьей партии в виде Партии прав штатов. Однако в 1958 году, вскоре после решения президента Эйзенхауэра отправить войска в южные штаты, чтобы обеспечить интеграцию школ (обеспечение совместного обучения негритянских и белых школьников), он проиграл выборы на пост губернатора. Его умеренность в расовых вопросах (а на выборах 1958 года его поддержала Национальная ассоциация содействия прогрессу цветного населения) совершенно не устраивала население штата, и Уоллеса прокатили в пользу конкурента, которого поддержал ку-клукс-клан. Джордж Уоллес по итогам этой избирательной кампании пришел к выводу, обычному для южных популистов: «Я не позволю никому больше перениггерить меня». В 1962 году он все же стал губернатором Алабамы на гораздо более жесткой платформе и запомнился словами «сегрегация сегодня, сегрегация завтра, сегрегация навсегда». Но его политическая программа и как региональной, и как общенациональной фигуры никогда не сводилась к одним лишь расовым вопросам – иначе ему не удалось бы стать единственным в истории Алабамы губернатором 4 раза (с учетом губернаторского срока его жены – 5).

Идя на пост президента от третьей партии (Американской независимой), Уоллес делал ставку на «закон и порядок», то есть на пресечение бунтов и жесткую политику относительно преступности, а также на передачу местному самоуправлению контроля за школами – то есть на прекращении «басинга». Стоит заметить, что в экономическом отношении Уоллес продолжал оставаться левым: его программа включала в себя большие государственные расходы на профессиональное обучение рабочих, инфраструктуру, образование, освоение космоса и медицину[264]. Иными словами, он и его сторонники выступали не против социального государства самого по себе, но против такого социального государства, которое основное свое внимание уделяет не им.

Уоллес оказался прирожденным политиком, способным вести успешную кампанию даже в условиях крайне враждебного информационного окружения. Однако у нее было две слабости. Первая была объективной, вторая – субъективной. Основным электоратом Уоллеса за пределами южных штатов были промышленные рабочие. По понятным причинам эти рабочие очень положительно относились к профсоюзам. Проблема заключалась в том, что на посту губернатора Алабамы Уоллес привлекал капитал в свой штат, которому он был нужен для экономического развития. И привлекал он этот капитал тем, что старался не допускать усиления профсоюзов. Разумеется, профсоюзное руководство, горой стоявшее за кандидата от демократов Хьюберта Хэмфри, не преминуло громко указывать на противоречие между риторикой кандидата Уоллеса и практикой губернатора Уоллеса. Это, конечно, повредило ему в северных штатах.

Но гораздо больший ущерб кампании Уоллеса нанес выбор кандидата в вице-президенты. Уоллес предпочел выбрать своего бывшего командира, генерала (с 1965 года отставного) Кертиса ЛеМея. Это был странный выбор. ЛеМей по своим взглядам был консервативным республиканцем, на грядущих выборах больше всего симпатизировал кандидату от республиканцев Ричарду Никсону. ЛеМея ему удалось привлечь в команду кандидата-популиста, лишь сообщив, что Уоллес оттянет голоса от кандидата Демократической партии, человека, которого ЛеМей презирал за слабость и считал наихудшим кандидатом из трех. Еще хуже, будучи хорошим военным, ЛеМей был плохим политиком. На первой же пресс-конференции это стало ясно как Божий день. При первой же возможности генерал ЛеМей заговорил о том, что радиофобия американского народа безосновательна, что даже после двадцати атомных испытаний на атолле Бикини снова растут кокосы, а крысы стали жирнее и здоровее, чем были когда-либо. Один из помощников Уоллеса вспоминал: «Ему не хватало только указки и магнитных досок, тогда бы он