Как Америка стала великой. На пути к американской исключительности - Дмитрий Викторович Суржик

Но от Уотергейтского скандала Ричарда Никсона не спасли все внутри– и внешнеполитические достижения, включая его лавинообразную победу на выборах 1972 года (когда он выиграл 49 штатов из 50 у кандидата от демократов Джорджа Макговерна), и вся его проницательность – именно он довольно рано понял, что будущее Республиканской партии заключается в популизме и экономическом национализме. В конечном счете главным фактором в падении Никсона стали спецслужбы. Его сторонники и апологеты утверждали, что администрация Линдона Джонсона использовала агентов Джона Эдгара Гувера, всемогущего шефа ФБР с 1924 по 1972 год, для нелегального проникновения в помещения. Это так и было, и именно отказ медленно умирающего Гувера подтолкнул Никсона к использованию политически лояльных дилетантов. Также «старую гвардию» ФБР взбесило, что после смерти Гувера на его место Никсон назначил не кого-то из их числа, а Патрика Грея, человека со стороны. В итоге информатором «Глубокой Глоткой», который и сообщал журналистам, где искать следы того, что президент покрывает незаконную деятельность своих присных, оказался Марк Фелт – один из представителей «старой гвардии» Гувера, его доверенный заместитель. Причем Фелт снабжал журналистов компрометирующей информацией и о Грее, надеясь усесться в кресло директора ФБР. Сеймур Херш, один из известнейших и влиятельнейших журналистов в истории США, так подытожил Уотергейтский скандал еще в 1973 году: «Никсона скормили волкам его друзья и враги»[288].

Но еще более важной причиной было то, что Никсон устарел. Не только как человек, со взглядами, которые были мейнстримом после Гражданской войны и на рубеже XIX–XX веков: его антикатолицизм, негрофобия, резкая неприязнь половой распущенности, недоверие к лояльности еврейской диаспоры во второй половине XX века уже были неприемлемы для американского общества. Он не соответствовал реалиям и как «имперский президент», и даже как последний либеральный президент. После Никсона, за одним-единственным исключением, американские президенты были не столько государственными деятелями, сколько политиками или даже политиканами, более волнующимися о том, как бы избраться/переизбраться и ублажить своих спонсоров. И Никсон был последним американским государственным деятелем, с искренним уважением относившимся к Верховному суду, – он в конечном счете выполнил требования, выдвинутые во время Уотергейта. Он не уничтожил пленки и не пошел против воли Верховного суда – хотя это предлагали сделать и секретарь Казначейства Коннелли, и спичрайтер Патрик Бьюкенен. После Никсона импичмент стал обычным политическим оружием в футбольном матче между демократами и республиканцами. Демократы пытались отимпичить Рональда Рейгана; республиканцы – президента Билла Клинтона.

Устаревала и экономическая система, на которой зиждилось процветание простого американца. Война во Вьетнаме в сочетании с амбициозной «революцией гражданских прав» и сопровождавшими ее социальными программами («Великого общества), возрождение европейской и японской конкуренции все размывали и размывали фундамент американского бума. Началась стагфляция – положение, при котором одновременно на высоком уровне были и инфляция, и безработица. Затем, после войны 1973 года на Ближнем Востоке, введенное арабскими державами (и иранской монархией) «нефтяное эмбарго» еще сильнее ухудшило экономическое положение развитых стран. В результате баланс экономического потенциала между странами и внутри отдельных стран резко поменялся. Нефтяной шок 1970-х годов ярко продемонстрировал и резко обострил все слабые места «славного тридцатилетия»:

Замедление роста производительности из-за исчерпания технологических возможностей, предоставленных ранними этапами электромеханической революции до того, как блага информационных технологий стали важны; давление на корпоративные прибыли из-за перепроизводства промышленных товаров, вызванного послевоенным восстановлением Германии и Японии и их промышленных стратегий, направленных на экспорт; и давление на прибыли со стороны профсоюзов, которым жесткий трудовой рынок с малым количеством иммигрантов позволял требовать повышения зарплат, опережающих рост производительности труда, что подпитывало инфляцию, подталкиваемую ростом заработной платы[289].

Но, пожалуй, главная причина заключалась в том, что «славное тридцатилетие» было аномалией, а не нормой. Для человеческой истории аномалией было сочетание высоких темпов роста, массового процветания, великодушной социальной политики. («Возможно, человечество не заслуживает рая».) Нормой же было нечто обратное – либо низкие темпы роста, либо высокие, но ценой безжалостного давления на низшие и средние слои; ранее мы уже цитировали мнение Баррингтона Мура о том, что индустриализация ни в одной стране мира не пользовалась прочной народной поддержкой. И реальный экономический и социальный кризис 1970-х годов был использован олигархией – в первую очередь в США – для того, чтобы подвести черту под «славным тридцатилетием» и вернуть утраченные было позиции в экономике и политике. Так началось то, что обычно называется «неолиберализмом».

Часто говорят о демократе Джеймсе «Джимми» Картере как о последнем либеральном президенте или о последнем президенте эры «Нового курса». Это неверно. В области политики и экономики таковым в обоих отношениях являлся Ричард Никсон – и, скажем, президент США Барак Обама прямо говорил, что в ряде отношений Никсон был «либеральнее», чем он[290]. Уже Джеральд Форд был фигурой переходного периода. А первым неолибералом в Белом доме был именно Джимми Картер. Именно при нем главой ФРС был назначен Пол Волкер, сыгравший такую большую роль в пробивании борьбы с инфляцией во что бы то ни стало. Именно при Картере началась первая волна дерегуляций (в авиалиниях, на железных дорогах и грузоперевозках). Именно при Картере восторжествовала теория «экономики предложения», которую столь красноречиво рекламировали правые республиканцы типа конгрессмена Джека Кемпа и кандидата в президенты Рональда Рейгана. По признанию сенатора-демократа от Техаса Ллойда Бентсена (будущего секретаря Казначейства в администрации Клинтона), «ежегодный отчет за 1980 год означал начало новой эры экономического мышления. В прошлом господствовали экономисты, сосредоточенные почти полностью на стороне спроса в экономике… Комитет рекомендовал всеобъемлющий набор политических мер, направленных на укрепление производительной стороны, стороны предложения»; и, собственно, сам этот отчет был озаглавлен «Подключаясь к экономике предложения»[291].

И во внешней политике именно Джимми Картер вновь поднял вопрос о «правах человека» в Восточной Европе и начал финансирование афганских исламистов. Большая часть политики Рейгана – это всего лишь продолжение политики, начатой Картером, но с гораздо большим успехом, блеском и рекламой. Там, где Картер проецировал образ слабости и нерешительности, Рейган излучал силу, оптимизм и твердость. Рейган сыграл величайшую роль в своей жизни – консервативного американского президента. Еще на посту губернатора Калифорнии он принял самое далеко идущее в истории США законодательство об абортах, а затем сделал легальным развод без вины. Формально будучи консерватором, Рональд Рейган внес очень большой вклад в сексуальное и семейное освобождение американской женщины.

Его образ «непреклонного, радикального консерватора» был его величайшим успехом. Благодаря исключительно умелому использованию консервативной, националистической риторики ему удавалось маскировать тот факт, что за два его срока (на второй он переизбрался столь же триумфально, что и Никсон, выиграв 49 штатов из 50) США участвовали лишь