Большая книга ужасов – 79 - Мария Евгеньевна Некрасова

Я перепрыгнула трещину, поймала конец палки, выглядывающий у коня из-под брюха, и потянула вверх. С тем же успехом я могла подпереть палочкой дом и пытаться приподнять его. Мелкий так и тянул коня за уздечку. Тиша ржал и скреб копытами по земле. Если бы он нащупал опору, он бы смог, наверное, выбраться сам. Его нужно только чуть-чуть приподнять. Совсем чуть-чуть… У меня потемнело в глазах и, кажется, что-то лопнуло в левом боку. Палка вдруг легко пошла вверх и по плечу меня мазнул теплый лошадиный бок. Тиша стоял на четырех ногах и отряхивался, как собака.

– Ходить можешь? – спросила я, будто он мне ответит.

Мелкий продолжал тянуть его за уздечку, и Тиша сделал несколько шагов к Аленкиному дому. Мать тут же вскарабкалась ему на спину (я почти не помогала), мы с Мелким подхватили Аленку и побежали в сад.

Остров лютовал. Тут и там с горы катились камни, мы метались среди них, как муравьишки, попавшие в миску с крупой. Тиша с матерью легко трусил впереди, в Аленкином саду он легко ориентируется, а мы с Мелким приотстали. Аленка, кажется, еще потяжелела, я бежала, согнувшись под ее весом, и казалось, что сейчас я клюну носом землю. Тиша почти пропал из виду. Я видела только хвост да белую рубашку Мелкого, бегущего следом.

– Мелкий, помоги!

Мелкий не помог. Он обернулся, встал, да так и замер, уставившись куда-то мне за спину. Я обернулась. Сквозь столб пыли и сумерки, шагах в двадцати от меня, просвечивали красные искорки глаз. Они стояли в ряд, штук тридцать, и медленно шли к нам, будто плыли по воздуху. Я не видела тварей целиком, – только их глаза. Этого хватило, чтобы ноги приросли к земле.

– Беги! – рявкнула я Мелкому и побежала.

Я слышала цоканье когтей по мелким камешкам, и все внутри холодело. В голове металась молитва «Не убоюсь зла», но в тот момент я нисколько не верила, что она может нас спасти. Я видела, как медленно, невыносимо медленно приближается Аленкин огород.

Из-за дома выскочил Тиша и помчался прямо на нас. Мать сидела верхом, воинственно подняв палку. Мерин затормозил, чуть не влетев в меня. Мать легко подхватила Аленку и положила поперек Тишиной спины:

– Бегите, чего встали! – Она развернула Тишу, оттесняя тварей от нас.

Я подхватила Мелкого и побежала. Я уже привычно смотрела под ноги: трещины расползались по земле и норовили поймать в свои хитрые капканы. Я бежала, наклонившись низко-низко, в темноте и пыли я видела каждую травинку на дороге. И тут что-то хлопнуло впереди. Я подняла голову. Прямо передо мной над Аленкиным двором надувался оранжевый купол.

Совсем рядом за пыльной завесой кто-то, судя по голосу – Леха, вопил, что Остров – его дом и он лучше умрет здесь, чем на бесовской машине. За моей спиной раздалось ржание и топот копыт. Мы с Мелким влетели прямо в корзину, за нами с визгом запрыгнул Васькин щенок, и следом подскочила мать на Тише.

– Наконец-то! – Филя с ружьем стоял в корзине и целился в темноту, туда, где мелькали красные глаза. Васька рядом с ним возился с горелкой и тросами. Увидев мать на Тише, Леха тут же замолчал, стряхнул повисших на нем Санька с Леней, подхватили Аленку и мать и сразу потянули в корзину.

Я бросилась помогать.

Через секунду корзина качнулась подо мной, как это бывает, когда шар отрывается от земли. Филя пальнул в темноту, и мы взлетели над Аленкиным двором.

Твари остались внизу, беспомощно задрав морды. Они выли, а мы поднимались все выше и выше, глядя, как бушует в темноте покинутый Остров. Он шевелился, как тесто в корыте, и весь был покрыт глубокими черными трещинами. Тут и там вспыхивали красные искорки глаз, они были нам уже не страшны, а сердце у меня все равно отплясывало где-то в горле.

У сарая, у самой заваленной дровами двери, топтался ошалевший беспомощный Тиша. Твари вились у его ног, он закладывал уши и бил задними ногами куда попадет.

– А куда бы мы его затащили? – вздохнул Филя, глядя вниз через прицел ружья.

Все стояли, перегнувшись через борта, и смотрели, как отбивается старый конь. Филя палил из ружья, а я все боялась, что он попадет по Тише: этим-то тварям, наверное, и пуля не страшна. Мелкий заревел, уткнувшись в мою юбку.

– Зачем вы меня взяли? Здесь мой дом! – завел свое Леха.

А я только радовалась, что он живой.

– Как они тебя вытащили?

– Филе удалось стащить ружье.

– Тишу спасите, – буркнула Аленка и опять отключилась.

Остров бушевал. Трещины расползались на глазах. Даже в темноте и пыли нам было видно, как он раскалывается на несколько мелких кусочков. На самой вершине во дворе Пророка по земле катались двое в белых рубашках. Они дрались.

– Кого забыли? – охнула мать.

– Никого, – ответил Филя.

– Как никого? А этот ваш новенький? В бинтах?

– Живет он здесь, теть Ань, – сонно пробормотала Аленка и растянулась на полу корзины. Корзина дернулась.

– Балласт! – скомандовал Васька. Я принялась отвязывать мешки с песком. А мать тяжело подняла свое ведро с ракушками.

– Десять лет! Ужасно хотелось затолкать их кое-кому в глотку… – Она не стала договаривать и выпустила ведро. Оно летело, кувыркаясь, прямо на дом Пророка, и белые ракушки красиво рассыпались шлейфом по черной земле. Мать проследила его путь, перегнувшись через борт, и, только когда ведро шмякнулось на камень, выдохнула: – Съездила в отпуск! – Она добавила что-то по-старославянски, я не поняла. Пророк пытался нас учить, но быстро утомился. – Что я с вами делать-то буду в однокомнатной квартире?

А шар поднимался все выше, оставляя внизу черное пятно Острова с двумя белыми дерущимися точками на вершине да старым конем, которого мы не смогли взять с собой.

Эпилог

Все когда-нибудь кончается, но мне не хочется об этом думать. К городу мы до сих пор не привыкли, лично я одна вообще из дома не выхожу: неуютно здесь. Машины, магазины, люди какие-то дикие, много болтают – и все о бесовском. Выглядят тоже по-бесовски, особенно мужчины: почти никто не носит бороду. Все с голыми лицами, как мальчишки! Идешь – не знаешь, куда глаза девать. Мне самой пришлось научиться носить брюки, потому что здесь очень холодно, даже летом. Обувь тоже приходится носить даже летом, потому что асфальт – ногам больно. Мы все время мерзнем и болеем, лопаем от болезни всякую химию и уже вряд ли доживем до ста лет.

Еще