Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

В соседней камере тоже перемены, в стену три раза стукнули, и Гуськов бросается на «алёнку».

– Ауё, третья!

– Чего орёшь, рядом же «хата», базарь нормально, – одёргивает Юнус оглашенного. – Лучше отойди, пусть Василь поговорит.

– Туда Юрик должен заехать, – говорит Поздняков и отодвигает Гуськова в сторону. – Ауё!

– Четвёртая, от вас кто ушёл?

– Я не знаю.

– Пусти, – ломится к зеву унитаза цыганёнок. – Юрик, это ты? – обращается к заехавшему из «транзитки» Юрке-наркоману он так, словно бы сто лет знакомы.

– Я, а ты что за фрукт?

– Он тоже цыган, – говорит Ветлицкий Гуськову.

– Юрик, ты и вправду цыган? А у вас малолетки есть?

– Есть, так кто до тебя подходил, Васька, что ли?

– Юра, ты? – Поздняков опять склоняется над парашей.

В это время дверца «кормушки» лязгает, и охранник из коридора интересуется:

– Долго будете вякать «на алёнке»?

– Всё, Юрик, пойдём, расход! – бьёт в стену кулаком цыганёнок и тут же подбегает к двери. – Который час, Игорь?

– Пошёл ты, знаешь куда? – захлопывает дверцу милиционер.

– Знаю, – кривляется пацанёнок, и Васька, подкравшись сзади, сдёргивает с него подаренные шорты. – Опля! – Все хохочут, а Гуськов ныряет на свою постель, хотя это вовсе не означает того, что он обиделся. Многодневное сидение одних и тех же людей в замкнутом пространстве психиатрической больнички влияет и на него. Когда мальчишке что-то не по нутру, он начинает усердно маршировать по свободному пространству перед входной дверью: туда-сюда, четыре небольших шага по диагонали. Аркан молча наблюдает за демаршем раздосадованного представителя свободного племени и наконец не выдерживает:

– Цыган, кончай портить нервы! – Но Юрка продолжает усердно мерять шагами прогулочный пятачок. – Подойди ко мне! – командует киллер. Цыганёнок круто разворачивается и молча останавливается у кровати Олега. – Зря бесишься, – начинает тот, – на мать свою обижаешься, а она умная женщина. За что тебя, сучонка, сюда отправила? Не знаешь, а у неё правильная задумка, если тебя сейчас психом не признают, всё равно через несколько лет, когда ты сядешь уже по-крупному, это пребывание «на криминале», может стать для тебя лишним козырем. Иметь такую карту в кармане дорогого стоит, пацан. Понял?

Цыганёнок всё так же молча кивает головой.

– Да ничего этот баран не усёк, – влезает в разговор «бээсник», – и зря ты перед ним, Олег, распинался. Вот вернётся на свою «малолетку», тогда с него спросят, почему он письмо не отправил…

– А конверт где? Олег, дай конверт!

Но Аркановский конверта цыгану не даёт, зато Ветлицкому, когда он ещё в самом начале этого «сидения» попросил его об этом же, дал без слов.

– Найдём мы для тебя конвертик, – сказал при очередном обходе главврач, хотя до конца срока остались считанные дни. Мартовское солнце не проникало в нашу полуподвальную палату, но уже чувствовался приход весны. Размалёванные предшественниками щиты из тонкой деревоплиты, стали чаще сниматься с зарешёченных окон, и имелась возможность изредка наблюдать за парой-другой проходящих мимо людей из хозяйственной команды, слышать их голоса и скулить, отвернувшись к стене, сожалея лишь об одном, что привелось дожить до такого времени. Даже сейчас невыносимо трудно пытаться анализировать его тогдашнее состояние жалкого, тщедушного существа (по крайней мере сам он себе таким казался), безмерно униженного, безмерно запуганного, подавленного и почти уничтоженного осознанием своей беспомощности и всё-таки всё ещё на что-то надеющегося, хотя бы на получение письма от жены, первого за четыре месяца, правда, уже после того, как Ветлицкого подняли из больнички в «транзитную» камеру.

– Что, Андрюха, дома не всё в порядке? – спросил кто-то из ребят.

– Нет, всё нормально, – только и нашёл он в себе силы ответить сочувствующему и заплакал, перечитывая строчки, написанные ровным, красивым почерком. После, уже по прибытии в Магинский централ, у Андрея это письмо изъяли при «шмоне». Оказывается, так положено по инструкции.

«Получила „Известия“, сейчас пойду за другой, красногорской теперь уже, газетой», – писала жена, но эти строчки ему ни о чём не говорили и только позднее Ветлицкий узнал, что в них вышли статьи в его защиту… «Писателю грозит самоубийство…» – утверждала в своей корреспонденции одна из заступниц. Эта-то статья и заставила городских сыщиков отказаться от стремления уничтожить разрабатываемого «маньяка» любой ценой и даже больше, с момента выхода материала следить теперь уже, чтобы, не дай бог, не спровоцировать арестанта на суицид… но это будет позднее, а пока…

«Я – не сумасшедший!»

На заключительном собеседовании при выписке из больнички Сан Саныч разговаривал с Ветлицким как обычно: корректно и обстоятельно, объясняя не только пациенту, но и председателю комиссии, какому-то медицинскому светилу что Андрея Андреевича он признал на все сто процентов дееспособным. Так и сказал:

– Мы полностью подтвердили ваше душевное здоровье. – И едва ли руку не пожал напоследок. – Думаю, что вам не на что было у нас обижаться: переписка, неограниченные возможности получать передачи…

– Спасибо, Александр Александрович, – сказал Андрей в ответ и вышел в коридор, где уже дожидались решения своей участи все те, кого вели сюда двадцать восемь дней назад по длиннющему тюремному коридору, даже омоновец с собакой, кажется, был тем же старым знакомым…

Лязгнули дверные запоры, в последний раз пациент Сан Саныча посмотрел на лампу дневного света, которая горела в коридоре «психушки», и, несколько согнувшись, казалось, потолки здесь настолько низкие, что их запросто можно задеть головой, вышел следом за цыганёнком, Юнусом и Саней-«бээсником» на «свободу», шествие замыкал Аркан, которому так и не удалось свести счёты с дежурившим в ночь с седьмого на восьмое марта, милиционером, но зато омоновец ни на шаг не отпускал заезжего киллера от себя, хорошо помня прежнюю инструкцию первого сопровождающего:

– Этого держи рядом… – Хотя куда мог сорваться отсюда Аркановский?

Как и месяц назад, «тёпленькую компанию» вели тюремными коридорами, поочерёдно, теперь уже возвращая в прежние камеры, причём «транзитка» на этот раз встретила Ветлицкого, как своего, чем и была вознаграждена немалым запасом чая, который дожидался своего часа в каптёрке больнички.

– Вот тебе, Андрюха, место, – великодушно произнёс Витёк и хлопнул рукой по свободной «шконке», той же самой, на втором ярусе, где он спал ещё до «криминала»…

Часть 5

«Нет памяти о прежнем, да и о том, что будет, не останется в памяти у тех, которые будут после…»

Екклесиаст, гл. 1, п. 11.

Дорога к «дому»

На третий день пребывания Ветлицкого в «транзитке», возвратившись с прогулки, он услышал