Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

Здесь же, в Красногорске, молодой Петруха, ничего не умея делать, утверждался другим способом: где лестью, где наглостью. К Андрею он пристал с предложением поменять одеяла: у него синее, у Ветлицкого коричневое, но хитрости начинающему барыге не хватило, и он проболтался, что одеяло это «хозяйское», то есть казённое, а значит, при выходе из тюрьмы немедленно конфискуется.

Жизнь в «транзитке» текла неспешно, каждый убивал время как мог: Витька Быстров развлекался тем, что с раннего утра до позднего вечера сидел над «алёнкой» и переговаривался через канализацию с ближними камерами при помощи склееной из газет переговорной трубы. С дальними же он связывался «конём», отправляя адресатам «мульки», а взамен получая что-либо из съестного. В одной из «хат» у него была зазноба, которая с нашим «смотрящим» крутила самую настоящую любовь с ревностью, страстью, изменами – всё, как у людей, за исключением одного – знакомство у них было заочным, что было понятно из разговора Витьки с дежурным по коридору.

– Ты хоть рожу-то её видел? – спросил раздражённый охранник, которому надоело со стороны слушать сварливые диалоги влюблённой парочки.

– Кого, её? – заюлил Быстров.

– Той, с которой базаришь весь день?!

– Ну, тогда я тебя поздравляю, валяй дальше, – усмехнулся дежурный, но Витька на замечание не отреагировал и продолжал флиртовать дальше, как того ему пожелал охранник.

Близилось восьмое февраля. Когда-то эта дата отмечалась у нас в стране как День антифашиста, был и такой праздник, после он затерялся в череде других весёлых праздников, а тогда День антифашиста был хлебом для учителей иностранного языка, физруков и пионервожатых. По такому случаю припомнился такой праздник и Андрею, а преподнёс его сидельцу ещё в магинской тюрьме наш физрук – Николай Алексеевич.

Вроде бы вызывают Ветлицкого на «продол» и ведут в какое-то административное здание. Охранники оставляют его в комнате одного, безо всяких наручников, и сразу заходит наш физрук из отрадненской школы.

– Здорово, Андрей, Андреевич, – говорит он своим командирским голосом. – Как ты здесь поживаешь?

– Да вот, – отвечает Ветлицкий и, расстегнув свою клетчатую рубашку, показывает в ссадинах и кровоподтёках свою грудь.

– Я знаю, – говорит физрук и нарочно, чтобы не разжалобить, хмурит брови, – но за тебя много людей. Вот поешь, – достаёт он из кармана дублёнки большое жёлтое яблоко и уже очищенный апельсин, завёрнутый в обёрточную бумагу. – Ешь, чтоб с собой не носить…

Ветлицкий начинает торопливо поглощать уже почти забытое лакомство, а физрук продолжает:

– Ты тут держись, разберёмся, весь посёлок, учителя, писатели, даже артисты – и те подписывались в прошении к прокурору республики. Я тоже написал тебе письмо и передал с адвокатом…

Рот заполнен сочной мякотью апельсина, Андрей судорожно глотает её и вдруг начинает осознавать, что всё это только сон…

– Письмо Александр Григорьевич не показывал, но передал на словах, что ты осуждаешь меня за согласие взять на себя чужую вину… Я не брал, но меня жестоко избили, не давали спать, ты же видишь эти следы побоев. – И Андрей опять распахивает рубашку. Николай Алексеевич отводит глаза. Чувствуется, как он страдает, а на пороге уютной комнаты уже стоит охранник:

– Я пойду. Ты не должен раскисать и помни, что за тебя сражаются многие люди.

Свидание, как и сон, заканчивается.

– Двигай! – подталкивает Андрея конвоир в спину стволом короткого автомата (откуда у него автомат?). Он удивлён, но спросить не решается и покорно плетётся по длинному подземному переходу, сцепив руки за спиной…

Сон улетучивается от лязга дверцы «кормушки». Баланда. Потом утренняя проверка и далее прогулка. Ветлицкий вместе с несколькими сокамерниками ходит по кругу на манер вангоговских заключённых. День удивительно солнечный в синем небе белые лёгкие, прямо-таки весенние, облака. Жёлтая кирпичная стена тюремного здания нависает над прогулочным двориком, и кажется, что металлические листы «зонтов» на её окнах вот-вот отпадут, но не вниз, а упорхнут куда-то вслед за облаками. Вот уж действительно: «Февраль. Достать чернил и плакать…» – как некогда сказал Пастернак.

Судебная экспертиза. У Сан Саныча

На следующий день Ветлицкого уводят на больничку судебно-психиатрической экспертизы. Конвоир опять представляется Вергилием, так долго плутают они по тюремным коридорам, изредка подходя к какой-нибудь из камер, и тогда эта компания пополняется сначала мальчишкой-цыганёнком, потом парнем-таджиком и наконец худощавым брюнетом лет сорока. По его экипировке видно, что эта птица высокого полёта, и действительно, позднее оказывается, что это залётный киллер, которому врач посочувствовал:

– Ты и до суда не доедешь, Аркан, уберут свои, не боишься?

– Раньше надо было бояться, а теперь поздно.

– Хотелось бы? – допытывается врач, но киллер только улыбнётся хищно, интеллигентно, и тогда становится жаль этого пропащего человека, который, разменивая чужие жизни на звонкую монету, прекрасно понимал, что так же он поступил и со своей.

– Этого, – кивнул конвоир на Аркана шедшему сзади с огромным волкодавом омоновцу, – держи рядом с собой…

Так и оказывается вся тёпленькая компания в больничных апартаментах, словно в преисподнюю спускается, но страхи Ветлицкого оказываются напрасными. Сан Саныч, посмотрев на шкалу прибора, измеряющего давление, хмыкнул:

– Двести на сто десять, да не боись, здесь «прессовать» вас никто не будет…

Новеньких поместили в одну «палату», где уже жили такие же бедолаги, двоих Андрей знал, их спустили сюда из «транзитки» на неделю раньше: Ваня – наркоман тот самый, который повытаскал всё из дома, и Серёга, попавший в тюрьму за убийство. Ещё с двумя познакомились тут же: горе-дезертир «бээсник» Саня, если его не признают «психом», пойдёт под трибунал, и Мишка-тувинец, загремевший за решётку по глупости, послушался друга, побаловаться с девчонками, который в случае пролёта обещал заступничество дяди, высокопоставленного кызыльского чиновника, и дядя действительно заступился, лишь за племянника. Вот и пришлось теперь любителю развлечений «косить» под Водяного, развивая перед Сан Санычем теорию водного дисбаланса в человеческом организме на грани двух тысячелетий: второго и третьего. Впрочем, коварство друга оказалось столь неожиданным, что возможно, у Мишки и вправду «поехала крыша».

Ваня и Серёга обрадовались появлению Ветлицкого, словно родного встретили, с остальными тоже все быстро перезнакомились. За неделю пребывания «на криминале» Серёга успел изготовить из хлебного мякиша (благо хлеба хватало) шашки и шахматы, нарды и ещё какую-то несерьёзную игру, а в унитаз, который постаментом возвышался в красном углу, сделали «тычку», а то все испарения сверху растекались тончайшими ароматами по средних размеров комнатёнке, в которой кроме четырёх двухъярусных кроватей ещё располагались длинный железный стол и лавка, так что для прогулок оставался лишь пятачок размером