Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

– Чтобы мухи не ели, – опять сострил неунывающий Витёк, впрочем, добавив: – Если чего тебе надо, бери смело у нас.

Ветлицкий только вздохнул, наученный горьким опытом, что лучше не обострять отношения с теми, от кого следует держаться подальше. Изредка у него хватало решимости попросить немного сладостей, но «первая семейка» в этой камере состояла из четырёх человек, и продукты разошлись гораздо быстрее, нежели Андрей опять насмелился чего-либо попросить…

Плотно пообедав, Витька принимался рассуждать, кому в их камере ещё могут прийти подобного рода передачи. Ему самому, судя по тому, что даже бритвенного станка он не имел своего, вряд ли, а про письмо, полученное от сестры, сказал:

– Лидка больше писать не будет, денег нет на конверты, а у неё трое детей, так что мотайте на ус, ублюдки, – шеф голодает, вы же гаситесь каждый на своей «шконке», и хоть трава не расти. Каждый думает, лишь бы «на криминал» смотаться, но пора бы и о «хате» подумать…

То есть больше думать о нём, Витьке, чем о себе, и Андрею стало жаль тех вовсе нелишних денег, которые потратил Валентинин сын на передачи в тюрьму, тем более, кроме напряженки, получатель ничего не испытывал. Дело в том, что сокамерники поочерёдно подходили ко Ветлицкому и просили:

– Ветла, угости сахарком.

– Ветла, дай печеньку.

Тот затравленно озирался по сторонам, понимая, что если пойдёт с подобной просьбой к «смотрящему», то Витьке это не понравится и ничего хорошего такой делёж для Андрея не обещает, и тем не менее просили и ждали, когда владелец «дачки» поделится с ними тем, чем давно уже не владеет. Он разводил руками, и просители уходили с горьким осадком в душе и заметным раздражением, адресованным «жмоту»… Родные же такого понимать не хотели и продолжали бомбардировать красногорскую тюрьму продуктовыми «бомбами», между тем жизнь шла своим чередом и однажды даже оказалась несколько разноображена срочным переселением всей «хаты» в другое помещение (на время ремонта), оказывается, тюрьмы тоже изредка подвержены такому стихийному «бедствию», как ремонт.

– Забирайте всё, – командовал Витька, – в новой камере нам никто ничего не оставил…

«Психи» скатывали в рулоны матрасы; упаковывали в коробки посуду (в отличие от Магинска, здесь чашки не забирались после еды баландёрами, причём у рядовых заключённых «шлёмки» были пластмассовые, а у верхушки – железные, эмалированные, с ярким цветочным орнаментом чашки, в них и суп наливался погуще). Ветлицкий, заметив это, приспособился есть из такой посудинки, но Мишка, «дедушка в красной рубахе», сказал:

– Ты чего, Ветла, из ихних чашек ешь?

– Из чьих? – искренне удивился Андрей, потому что всё расставлялось на один стол сразу, и «первая семейка» обедала позже, да и баланду не всегда жаловала, так что претензий до поры до времени к любителю есть из козырных чашек не предъявлялось.

– Эмалевые шлёмки – ихние. – Уверенный в своей правоте дедок кивнул в сторону Витьки и Олега. Всё стало понятно. Итак, камера переезжала в другое помещение, которое находилось на противоположной стороне коридора и ещё ждало своего звёздного часа.

В ожидании вызова на «криминал»

У новой «хаты» было своё преимущество перед старой: «мрачное окно» выходило на прогулочный дворик, тем более, как оказалось позже, в нем дышали свежим воздухом представительницы прекрасного пола.

Ветлицкому, правда, не пришлось наблюдать, как выгуливают в красногорской тюрьме женщин, но «старшой» не слезал с «решки», пытаясь переговариваться с фланирующими по дворику «тёлками». Такие беседы не поощрялись дежурными, и необходимо было кому-то прикрывать спиной «пику», то есть глазок в двери. Про эту «пику» ходило множество анекдотов, наиболее часто рассказываемых про новичка, которого дежурный заводит в камеру и тому сразу задаётся вопрос, рассчитанный на неосведомлённость лоха в тюремной «фене»:

– «Пику» в глаз или в ж… раз?

Напуганный зэк начинает ломиться в дверь.

– Тебе чего? – удивляется надзиратель.

– Ты куда меня привёл? Здесь одни педерасты! На всю камеру ни одного одноглазого!..

Здесь обыграно слово «пика», которое воспринялось новеньким в его первоначальном смысле. Теперь этот злополучный глазок Витька поставил прикрывать Андрея.

– Выручай, Ветла.

Не знал он, кого просит покараулить сектор обзора. Ветлицкий добросовестно закрыл спиной «пику», а Витька стал предаваться беседе с «заоконными» дамочками:

– А, слышь, тебя как звать? – кричал он во дворик.

– Таня! – слышалось оттуда.

– Какая «хата» гуляет?

– 265-я.

– А 264-я?

– Не знаю!

– Ладно, ты сдвинься чуток, а то плохо видно.

– Может, ещё и панталоны снять?! – нахально интересовалась Витькина собеседница, причём дружный хохот остальных девах свидетельствовал о том, что острота понравилась.

– Я бы с тебя…

Дальше диалог прервался. Из коридора послышалась резкая команда:

– Убери спину!

– Витька, палево! – сразу в несколько глоток задавленно зашипели сокамерники, предупреждая «смотрящего». Тот щучкой бросился от окна на постель верхней «шконки», но было уже поздно, потому что секундой раньше Ветлицкий, как ужаленный, отскочил от двери.

– Спишь? – раздался всё тот же громкий голос дежурной из коридора, адресованный любителю светской беседы. – Ты у меня поспишь!

– Я, что ли? – приподнял голову «старшой».

– Нет, я! – С этими словами «волчок» снаружи закрылся металлическим кружочком, видимо, у дежурной не было охоты сволочиться с нарушителем устава, впрочем, несколько позже Витьку вместе с Олегом вызвали «на коридор». Андрей, принимая за чистую монету всё, что перед этим от них услышал, а услышать пришлось немало, как смертного часа ожидал возвращения парней, но, скорее всего, их вызывали за тем, за чем и всегда – отчитываться за свои наблюдения над «психами». Вообще-то в камере не любят, когда кого-нибудь дёргают к начальству. Считается, что такой «козёл» стучит на своих, однако в «транзитке» отлучки «смотрящих» были как бы законным делом, надо полагать, местные понимали, сидение с «психами» – это их работа, особенно у Витьки и Олега, а то, что контингент нашей «хаты» пользовался определённой репутацией и даже сочувствием со стороны обслуги – это было понятным даже Андрею. Вспоминается такой случай во время одного из «шмонов», а в красногорской тюрьме шмонали не тогда, когда зэки гуляли, а обычно после шести вечера, всех вывели в коридор и усадили на корточки в два ряда. Закончив обыск, скомандовали:

– Пошли!

Сначала должны были встать те, которые сидели во втором ряду, потом – кто ближе к проходу. Первые замешкались, и один из охранников шутя замахнулся железным крючком, которым выдёргивают «коней» из канализационной трубы, на одного из зазевавшихся, но товарищ охранника придержал коллегу:

– Брось, не видишь, что «психи».

Здесь подобное определение нужно было понимать, как выражение сочувствия к больным людям, а не простую боязнь