Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

Витька с Олегом вернулись как ни в чём не бывало, и уже назавтра всё повторилось снова.

– Таня, привет! – орал Витька со своего верха туда, в прогулочный дворик.

– Привет, привет! Ты чё это вчера пропал куда-то?

– «Дубачка» застукала…

– Ну-ну.

– Я тебя плохо вижу, отойди подальше, к двери. Там и стой, а ты красивая.

– Какая уж есть.

– Послушай. – Витька болтал без умолку, надеясь на хорошего сторожа, теперь «на стрёме» стоял Мишка. – Ты чё, одна русская, что ли?

– Одна.

– А эти цыганки?..

В красногорской тюрьме было много цыганок. Говорят, что в цыганских семьях торгуют «травкой» и «ханкой» только женщины и в случае провала они и отвечают за незаконный промысел…

– Таня, тут Юрка хочет с кем-нибудь из «сербиянок» познакомиться.

Юрка-наркоман пристроился с другого края «решки».

– Ауё, Таня!

– Чего тебе?

– Вон ту, в красном пальтишке, как зовут?

– Зоя!

– Эй, Зоя!

– Юрка, кончай, дай мне поговорить.

– Витька, палево! Палево, говорю. – Мишка сигналил от дверей, хотя стоял «на часах», как стойкий оловянный солдатик, и, только убедившись, что оба говоруна разместились на верхних «шконках», отступил от «пики».

– Лежите? – спросила дежурная (почему-то здесь среди обслуги было много женщин и собак).

– А чё делать, дежурненькая? – елейным голосом поинтересовался «старшой».

– Прямо-таки дежурненькая? – съязвила не расположенная шутить «дубачка». Вот запишу замечание в карточку или докладную подам кому надо, тогда узнаешь, что делать, Быстров!

– Да за что же, дежурненькая? – Витька уже спрыгнул с лежанки и оказался возле двери – Я чист, как невеста.

– Ладно, хватит базар разводить, и вообще я сегодня болею.

После того как охранница прикрыла «глазок», Витька, прижав палец к губам, выразительно посмотрел на собравшихся.

– Всё понятненько, – произнёс он свистящим шёпотом, – у нас критический день, а Быстров виноват. Попалась бы ты мне, так сразу все болезни прошли. Видел, как она на меня смотрела на проверке? – обратился «старшой» к товарищу. Юрка кивнул:

– Такого жеребца, как ты, грех в тюрьме держать. И за что только твоя девка «заяву» накатала?

– Да припадочная такая же, как эти, – кивнул Витёк в нашу сторону.

– А что, впёр бы сейчас «дубачке»?

– Конечно!

– Только как?

– Я бы через кормушку ей, на-а-а!!!

– Ты потише, – поднялся со своего места Олег, а то у нас, в той «хате», где сидел раньше, один вот так же распрыгался, а дежурная, оказывается у двери стояла. Выслушала его и открывает кормушку: «Ну что, козёл, говоришь, впёр бы?» – тот и в штаны наделал.

– Я не наделаю…

– Смотря на кого нарвёшься.

Скорей всего, Олег знал, что говорил, вся спина у него была в следах от синяков. Андрей уже знал, что если наркоман сидит, то, как правило, не столько за «наркоту», сколько за кражи, потому что пагубное пристрастие к наркотикам требует денег, каких честным трудом не заработаешь. Попав же в лапы оперативников, редко кто просто так раскалывался, вот и появляются потом малообъяснимые пятна на телах любителей красиво жить.

В чужой камере сокамерники Ветлицкого сидели с понедельника до четверга, то есть три полных тюремных дня, а значит, связь с внешним миром, не считая общения «смотрящего» с прогулочным двориком, была приостановлена. В четверг, утром, так же неожиданно, как и в понедельник, в окошко «кормушки» дежурный прорычал из коридора:

– Готовьтесь обратно переезжать!

И все стали с радостью собирать свои пожитки.

Обновлённая камера поразила прежних хозяев чистотой: стены побелены, панели покрашены коричневой краской, осталось пол и «шконки» от извёстки отмыть и приделать ширму к «алёнке». Несмотря на то что вода сводила пальцы рук, настолько она была холодна, но почти все «транзитники» работали рьяно, даже Антонович усердствовал. Только самые приближённые к «старшому» зэки чинно расхаживались и покрикивали на тех, кто, как им казалось, филонит. Ветлицкий не переставал удивляться той ловкости, с какой человек может приспособиться к окружающей его среде. В той камере, откуда только что ушли, к ним добавился новенький: молодой парень, которому едва исполнилось девятнадцать, но он уже успел поучиться в институте и даже пожить красиво… Под два метра ростом, боксёр, он мало кого боялся в этой «транзитке», хотя изо всех сил стал подпевать «первой семейке»… Стоило Витьке сделать замечание кому-нибудь, как Петруха, так звали парня, начинал ему вторить:

– Да что ты, Витёк, хочешь… Тут разве люди, все, как крысы, гасятся на «шконках», и хоть трава не расти. Каждый думает только о себе, а чтоб в «хату» чего притащить…

Было не понятно, откуда и что «психи» могли притащить в камеру. Правда, запуская их сюда, дежурный сказал:

– Всё! В последний раз ремонт за казённый счёт. Мы сделали, что могли, на следующий год уже ни краски, ни извёстки дармовой не будет, так что говорите родным, чтобы присылали…

– Сейчас, – съязвил Витёк, как только охранник закрыл дверь с той стороны, – мы сидим у него, мы же и ремонтируй за свой счёт. Не жирно ли будет, господин лодочник?

Последнее определение «смотрящий» взял из пользующейся популярностью у братвы песни, в которой описывается побег из тюрьмы одного зэка. Он плывёт на лодке мимо караульных постов и обещает прикончить лодочника за то, что тот не смазал уключины…

«Я убью тебя, лодочник, – хрипел, подражая Высоцкому, певец. – Я убью тебя…»

Мрачная песня, и у Андрея всегда сжималось сердце, когда прежде он слышал её в камере магинского централа. Здесь же у ребят магнитофона не было, зато в ходу проводное радио, в этой же «хате», даже трёхпрограммный приёмник, который перед каждым «шмоном» приходилось снимать со стены, а если шли в баню, то забирали с собой, где в отличие от магинской тюрьмы во время помывки охранники в вещах заключённых не рылись, там же, откуда Ветлицкий прибыл, даже в тапочке нашли электронные часы у одного любителя точного времени…

– Надо в обувь прятать, в обувь! – кричал Ледогор на того, у кого изъяли запрещённую вещь.

– Так я и прятал «в обувь», – зло передразнил Ваську неудачник.

– Ну и смотри теперь в свою обувь, раз так заначил…

Вообще после отсидки в тюрьме Андрей долго не мог прийти в себя, не понимая тех, кто уже раз хлебнул из этой чаши, попадает туда опять, но с другой стороны – если на свободе тебя никто не ждёт, нет работы и средств к существованию, то путь один. Вот и ныряют такие, как Серёга Иванов или Дворяк, туда-сюда и обратно… везде находят себе друзей, везде находят занятие…

– Я сапожничать могу, – говорил Серёга,