Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер

сообщения печальные драмы, разыгрывавшиеся в чаще непроходимой тайги, отошли, конечно, в область преданий, правы обывателей смягчились, взаимные отношения конкурирующих рас заметно улучшились, — однако же, далеко не все еще сделано в этом направлении и, время от времени, правильное и нормальное течение окраинной жизни все еще нарушается иногда весьма прискорбными явлениями.

И едва ли жизни местного общества удастся войти в правильную колею до тех пор, пока окраина будет находиться под не прекращающимся воздействием питомцев такой испытанной школы, какой является «Соколиный остров», пока не будет прекращен сюда доступ ссыльного элемента, все более и более наводняющего ныне собой окраину. Край слишком еще молод для того, чтобы, поглощая в себе недоброкачественные элементы ссылки, способен был переварить их на свой лад и наложить на них свою печать. В действительности достигаются результаты, диаметрально противоположные. Попадая в здоровую общественную среду, ссылка вносит с собой такую деморализацию и порчу в здоровые понятия мирных обывателей, что является серьезное опасение за стойкость нравственных устоев самого общества.

Опасность и вред ссылки для края с этой стороны признается не только теоретиками и мирными обывателями: самое тюремное ведомство устами своих представителей (на Хабаровском съезде 1886 года) открыто высказывало убеждение в крайнем вреде ссылки и крайней шаткости элементов, вносимых ею в среду местного населения чрез посредство водворяемых здесь ссыльнопоселенцев, — людей, в подавляющем большинстве случаев, не способных к правильному труду и с крайне шаткой и условной нравственностью.

Отмена ссылки, прекращение доступа ссыльного элемента явились бы истинным благодеянием для молодой окраины, едва начинающей расправлять своя крылья (инородческое же туземное население края от этого особенно выиграет, конечно).

Жизнь здесь и без того нелегка. Пионеру-культуртрегеру приходится вести упорную борьбу со всевозможными препятствиями, в другом месте почти неизвестными.

XXIII. «Зеленый Клын»

Странное, необычное впечатление производят на путника места, находящиеся к северу от сел. Никольского по направлению к озеру Ханко, представляющему собой (при впадении в него р. Уссури) границу Южно-Уссурийского края.

Глаз, привыкший видеть раньше только горы, покрытые непроницаемой броней тайги, да поросшие цепким кустарником глубокие ущелья-впадины, начинает заметно отвыкать от этого зрелища. Горы с каждым шагом постепенно и заметно понижаются к северу, очертания их становятся мягче. Здесь приходится уже ехать не гористой, а холмистой местностью, самой по себе очень красивой и живописной, с синеющими далеко в стороне на горизонте горами. Местами дорога проходит почти настоящей степью, — обширной травянистой степью, богатой растительностью и полевыми цветами.

Травянистая растительность здесь весьма роскошна, разнообразна и представляет собой замечательное смешение видов, — прямой результат обилия влаги, долго задерживаемой корнями. Местами попадаются отдельные, довольно большие пятна кустарников, шиповника, боярышника и особенно — дикого уссурийского рододендра[137], резко выделяющегося своими розовыми цветами. Рододендр покрывает иногда обширные пространства холмов, отчего они издали кажутся оригинальными, пышными, огромными бутонами гигантской, еще не распустившей своих лепестков розы.

Кой-где в отдалении, у опушки небольшого леска, на фоне зеленых деревьев бросается в глаза подернутая уже красноватым цветом осени виноградная лоза, то низко-низко стелющаяся по земле, то внезапно подымающаяся почти вертикальными гирляндами на близстоящее дерево, обвивающая его тесными кольцами так густо, что почти скрывает его от глаз зрителя.

По мере приближения к бассейну р. Лефу (южного притока оз. Ханко), орошающей собой плодородную долину, окрестные виды теряют прежний характер первобытной, нетронутой степи. Здесь уже царство мирной культуры: все чаще и чаще встречаются отдельные хутора новоселов-переселенцев, обнесенные изгородями или бревенчатые домики отдельных фермеров-землевладельцев. Розовые пятна рододендра сменяются полосами распаханной и сплошь покрытой желтыми колосьями земли; трещание кузнечиков, шуршание крыльев японского ибиса, снегиря и индейской утки (северной границей которых являются берега озера Ханко) сменяются мычаньем коров, блеянием овец и ржаньем коней. И только вдали от хуторов, подальше от людского жилья, на сжатых полях в бинокль можно рассмотреть важно расхаживающих по «отаве»[138] дроф и фазанов, напоминающих о близости безбрежной тайги.

Мы здесь — в центре пространств, колонизируемых переселенцами из далекой Европейской России, — в сердце «Зеленого Клына». как называют малороссы весь этот край. Я не буду подробно останавливаться на вопросе о русской колонизации нашей далекой окраины, имея в виду, по сложности этого вопроса коснуться его в другом месте и в другое время: ему не место в моих беглых путевых очерках, которые уже и без того разрослись. Скажу только несколько слов о том впечатлении, которое производят на путника здешние деревеньки.

Уже с первого взгляда бросается в глаза разница в типе построек и характере самого расположения местных хуторков. Стоит только издали посмотреть на раскинутый близ речки (все хутора строятся близ рек) хутор, чтобы заранее решить, кто в нем живет: — малороссы или великороссы? Первые и здесь, как у себя на далекой родине, строят плетневые хаты, вымазанные глиной и тщательно выбеленные «крейдой» (мелом), отчего весь хуторок производит при свете лучей палящего солнца жизнерадостное, веселое впечатление на путешественника. Хуторки же великороссов, сплошь состоящие из бревенчатых изб неуклюжей, приземистой архитектуры, производят, напротив, угрюмое впечатление. Впечатление это усиливается, главным образом, еще благодаря полному отсутствию признаков какой-либо растительности, в противоположность малороссам, поэтическая натура которых побуждает их разводить около своих хат «садочки» из дикой яблони, груши и ползучего винограда.

Впрочем, эти микроскопические садики, обличающие в хохлах любовь к природе и её красотам, водятся только в хуторах старожилов, переселившихся сюда уже лет пять-шесть назад; у новоселов же — голо, как на ладони, и их деревушки имеют такой же неуютный и как будто нежилой вид, как и великорусские деревни.

Переселенцы, успевшие обжиться в крае, присмотреться к условиям своей новой родины и приспособиться к ним, живут, в общем, недурно и даже зажиточно. Слышать жалобы из уст таких переселенцев-старожилов на свою судьбу приходилось бы не часто, если бы только они не ощущали крайнего недостатка в школах[139] да в удобных путях сообщения, которые способствовали бы сбыту их произведений в близлежащие рынки. В этом отношении еще очень мало «делано для них, и жалобы переселенцев на отсутствие школ и дорог еще долго, вероятно, будут раздаваться на нашей окраине.

Все же, в общем, «жывемо, як люде», — говорят старожилы, хотя и не сразу дается им здесь «людьске життя». Много лет зачастую приходится прожить новоселам, много верст по тайге измерять, много мест переменить, много труда и горя перенести приходится многим из них, пока они, как следует, обоснуются в крае и достигнут той сравнительной зажиточности, которая так приятно поражает путника в