Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер

но, понятно, совсем не мощены, благодаря чему в летнюю пору, особенно в конце июля и августа, когда солнце здесь обыкновенно немилосердно жжет, приходится подчас просто задыхаться в пыли. Следует, однако, отметить, что обонянию путешественника здесь, как, впрочем, и везде дальше в хуторах новоселов, почти вовсе не приходится страдать: просторные дворы и глинобитные или деревянные одноэтажные домики, из которых состоит все село, очень опрятны, и глаз приятно поражает белая окраска жилищ местных обитателей, оживляемая зелеными ставнями.

Совсем другое впечатление производят местные манзовский и корейский кварталы. От удушливого, прогорклого запаха черемши; непривычному человеку почти совсем дышать невозможно. Внутрь же грязных и смрадных фанз и вовсе нельзя зайти. Я неоднократно пытался проникнуть в встречавшиеся мне по пути туземные фанзы, но это оказалось делом совсем невозможным: лишь только сделаешь несколько шагов внутрь полутемного обиталища местных аборигенов, как тотчас же чувствуешь, как невыносимо сдавливает виски, сердце начинает усиленно биться и почти в полуобморочном состоянии торопишься вырваться на свежий воздух. Особенно тяжелое впечатление произвели на меня жилища манз и корейцев, находящиеся на так называемом «манзовском базаре». Европейцу, привыкшему к сравнительному благоустройству своих поселений, трудно представить себе что-нибудь-мрачнее, безотраднее и ужаснее этого места, по справедливости называемого многими «манзовским адом». Это какая-то сплошная клоака, пышущая в лицо едким, пронзительным зловонием, задолго до приближения к ней предупреждающим путника, что всяк, сюда идущий, должен оставить всякую надежду найти что-либо подобное тому, к чему он привык в мало-мальски благоустроенном обществе. Как ухищряются обладатели местных «адиков» жить в них, — эту тайну никому еще не удалось разгадать.

Владивостокский собор

Местной администрации этот «ад» — и в буквальном и в переносном смысле — доставляет немало хлопот и, все-таки, дело оздоровления его является, кажется, одним из самых проблематичных в свете: ни увещания, ни угрозы, ни внушительный процент заболеваний среди обитателей местных кварталов, — ничто не в силах упорядочить эту клоаку, ничего подобного которой мне не приходилось видеть нигде в другом месте окраины, кроме неприютной и неприветливой родины подданных богдыхана. Только позже, в Шанхае, в наиболее бедных туземных кварталах этого миллионного города, мне пришлось еще раз натолкнуться на такую же зловещую обстановку, какую я раньше видел здесь, в этом «манзовском аду».

Исключительные условия, в которых находятся обитатели только что описанных мной кварталов, объясняются тем, что здесь ютится, главным образом, беднота, путем невероятных усилий и ухищрений умудряющаяся перебиваться с риса на воду. Не до забот о соблюдении санитарных и гигиенических условий этим людям, которым, по местным условиям, так трудно дается насущная горсть риса. Присущая, впрочем, всей этой расе нечистоплотность играет, конечно, не последнюю роль в данном случае.

Немного более удовлетворительными в санитарно-гигиеническом отношении являются помещения туземных официальных учреждений: — китайского и корейского «общественных управлений». но и тем, конечно, весьма далеко до самого скромного идеала благоустройства. Все ж таки, здесь есть хоть возможность перевести дух и отдохнуть, опомниться от того глубоко печального зрелища, какое представляет собой донельзя скученный и загаженный «манзовский базар».

Как приятно зато через два-три квартала от этой клоаки очутиться у японца Каваи! Он живет всего в двух-трех шагах от «манзовского ада», в такой же низенькой, в землю вросшей бревенчатой фанзе; он так же беден, как и только что оставленные мной соседи его, пожалуй, еще беднее их, так как ему приходится своим единоличным трудом содержать при себе большую семью, от которой все те избавлены по законам своей страны, — а, между тем, какой поразительный контраст между трудолюбивым японцем и родственными ему и по духу, и по культуре и по самому происхождению представителями монгольской расы! Как здесь чисто, уютно, опрятно! Как бедно, но в то же время кокетливо убрано его более, чем скромное жилище и как все это непохоже на то безотрадное зрелище, свидетелем которого мне пришлось только что быть. Есть что-то трогательное в этой беззаветной любви к чистоте и порядку, уживающейся в этой расе иногда наряду с самой беспросветной нуждой. Японцы — и мне в этом приходилось убеждаться как впоследствии во время моих странствований по островам японского архипелага, так и раньше, во время посещения их на чужбине, на нашей окраине, — обладают удивительным уменьем соблюдать опрятность (и даже с явной претензией на щегольство) в самой, по-видимому, неподходящей, для этого обстановке. Это заметно преобладающее в этой расе стремление к корректности, чистоте и порядку создало даже особую поговорку, пользующуюся большой популярностью среди японцев и объяснившую мне впоследствии многое в их характере: «стоит только один раз, — говорят они, — «ступить в грязь, чтобы уже никогда не избавиться от её следов».

Японцев в Никольском, как и вообще во всем крае, не особенно много, — всего несколько сот семей; все это, главным образом, ремесленники, а не торговцы: столяры, башмачники, портные, плотники и т. п. В противность китайцам и корейцам, они живут не отдельно сплоченными бессемейными массами, а отдельными семьями, разбросанными там и сям по всему обширному поселению. Отличаясь неизмеримо большей терпимостью, чем родственные им расы, надменно замкнувшиеся в гордом презрении ко всему остальному миру, японцы, напротив, обнаруживают большую готовность ассимилироваться, так или иначе, с господствующей национальностью и не только не чуждаются русского населения, но даже, по возможности, облегчают путь для взаимного сближения: они стараются говорить и говорят по-русски довольно сносно, перенимают обычаи, костюм у русских и т. д.

Вот, почему, посетителю Уссурийского края, привыкшему всегда и везде видеть здесь две резко обособленные, изолированные и даже подчас явно враждебные друг другу культуры и расы, — по отношению к японцам приходится приятно разочаровываться. Мне пришлось три года прожить на нашей окраине, и я не помню случая, где бы, в такой или иной форме и степени, проявился национальный антагонизм между русскими и японцами, между тем, в отношениях к китайцам и корейцам прискорбные недоразумения возникают на этой почве чуть ли не ежедневно и зачастую по самым ничтожным поводам.

Едва ли, как многие это утверждают, поведение японцев можно объяснить только присущим им материалистическим взглядом на вещи и исключительно присущим им в высокой степени политическим тактом, предписывающим им-де «во что бы то ни стало ладить с подданными страны, которая их приютила». Едва ли все их тактичное поведение в крае находит себе объяснение только в этих двух чертах, а не в особенностях их характера, по общим отзывам лиц, хорошо изучивших их, — терпимого, добродушного, уступчивого, неизменного при всяких условиях их