Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер

все же — довольно высокорослыми и пышными с виду деревьями, скрывавшими когда-то в чаще своей не одну тысячу голов оленей, не одну сотню диких кабанов и коз. Теперь зверь здесь почти совсем перевелся: частью он зимой по льду перекочевал на материк и соседние острова, частью пал жертвой усердных не в меру охотников, частью — в суровые, снежные зимы погиб от истощения и крайнего утомления. Упадок сил зверя доходил иногда до того, что зверя (оленей и коз) ловили руками.

Замедлив ход. «Новик» начал тихо поворачивать по направлению ко входу в бухту «Золотой Рог». Не успели мы как следует повернуть, как на нас чуть не налетел пароход Добровольного флота, только что снявшийся с якоря и начавший свой трудный, продолжительный путь в Европейскую Россию. Мы прошли так близко друг к другу, почти касаясь бортами, что стоя у борта на палубе, я мог ясно и отчетливо видеть улыбающиеся, счастливые лица отъезжающих, быть может навсегда, из Уссурийского края. Капитан, офицеры «Новика» и несколько пассажиров, стоявшие рядом со мной, с нескрываемой завистью посмотрели вслед удаляющимся, глубоко вздохнули, нахмурились и отошли в сторону, будучи не в силах смотреть на жизнерадостные лица пассажиров Добровольного флота.

Странная вещь! Мне не один раз приходилось присутствовать при отходе из владивостокского порта парохода в Одессу, и я ни разу не видел на лицах отъезжающих ничего, кроме блаженной улыбки.

Ни одной слезинки на прощанье окраине, пригревшей и всхолившей многих из них! Ни одного сожаления по адресу оставляемого края! Все помыслы, все мечты и надежды направлены в сторону далекой Одессы.

Край, продолжительное пребывание в нем, — все забывается с последним свистком парохода, долголетние связи с окраиной так легко, так охотно порываются со спуском трапа с бортов корабля. Не в этом ли и причина многих несовершенств, которыми столь изобиловала наша далекая и недавно еще полузабытая окраина? Не здесь ли источник, причина и объяснение того равнодушие и бездушие, о которых нам приходится слышать из уст старожилов и летописцев этого юного края и с которыми здесь делалось почти всякое дело?

Солнце близилось уже к закату, когда мы входили на рейд. Розовые лучи его под большим углом падали на зеркальную поверхность воды, освещая всеми цветами радуги красных медуз и «португальских военных людей» (Portuguese man of war)[132], медленно плывших взад и вперед на всей поверхности рейда, распустив белые паруса.

Под нами открылся город

При последних лучах потухающего солнца пред нами открылся город, небрежно и свободно расположившийся у подножья голых вершин и холмов. Триумфальная арка, находящаяся на самом берегу, у адмиральской пристани, позлащенная косыми лучами умиравшего дневного светила, казалось, вся горела, объятая кровавым огнем.

Триумфальная арка

Свежий ветерок, сопровождавший прилив, понес нас к земле.

У плавучего бакена «Новик» остановился, с шумом и грохотом бросил в зеркальную воду с борта свой якорь и остановился, как вкопанный.

Мы съехали на подоспевших к нам манзовских шлюпках на набережную и отправились в город.

XXI. В долине Воцзи

Рабочий поезд строящейся Уссурийской железной дороги не спеша пробирается по только что проложенным рельсам. Но как ни неохотно, словно обдумывая каждый свой шаг, ползет он с уклона на подъем, а все же понемногу он увозит меня все дальше и дальше от столицы Южно-Уссурийского края — Владивостока — в глубь «воцзи»[133], этой некогда «страны диких и дремучих лесов», теперь уже совсем потерявшей свой прежний характер.

Оголенные кой-где поляны, уныло торчащие полусгнившие, полуобгоревшие пни по краям полотна железной дороги, поредевшие деревья мало напоминают те картинные описания мощной, величественной «воцзи», которые сохранили до нашего времени старинные китайские книги, писанные тушью и кисточками.

Мы едем пока берегом Амурского залива. Внизу расстилаются гладкие воды его, освещенные яркими лучами солнца, стоящего почти в самом зените. Дальше, по ту сторону залива, виден пологий берег материка, сливающийся в отдалении с облаками, опоясавшими горизонт. В одном месте залива, несмотря на совершенно тихую погону, заметно волненье. Это изливает в залив свои хрустальные воды Суйфун, — старинная река, носившая на себе когда-то еще джонки маньчжуров и еще раньше лодки жителей таинственного, затерявшегося в протекших веках королевства Бохай, широко раскидывавшегося некогда по всей примыкающей к реке «воцзи».

С последними лучами заходящего солнца мы приближаемся к «Перевалу», — гигантской выемке, прорубленной в южном отроге грандиозного хребта Сихотэ-Алинь, прорезывающем весь край от маньчжурской границы вплоть до устья Амура на севере. Поезд тяжело подымается в гору. Здесь очень крутой подъем, и когда стоишь в вагоне, то чувствуешь, как пол начинает принимать все более и более наклонное положение и инстинктивно подаешься всем корпусом вперед.

Чудный вид открылся нам из дверей вагона, когда поезд, запыхавшись, выбрался, наконец, на вершину хребта и остановился на месте перевести дух.

Вправо и влево пред нами, где-то далеко внизу, у подножья лесистых склонов хребта Сихотэ-Алинь, расстилаются громадные равнины, одетые, словно панцирем, густолиственной чащей тайги. Волнистая поверхность деревьев, дымящаяся в испарениях, которые посылает влажная земля навстречу горячему уссурийскому солнцу, представляет собой оригинальный зеленый ковер, пышно раскинутый вплоть до гор, увенчанных тысячелетними кедрами.

Солнце все дальше и дальше уходит за горы, золотя своими прощальными лучами надвигающийся на окрестности чудный вечер, полный благоуханий, испускаемых тайгой и равнинами. Легкий туман, поднимается к вершинам гор, становится розовым и сливается с вырисовывающимися на фоне нежных перистых облаков конусообразными пиками. Дальше горизонта все сливается в одну общую массу, меняя свой вид, формы и цвет под влиянием еле заметного ветерка. Горы и холмы кажутся неподвижными, воздушными облаками, нежные облака — причудливыми горами.

Вечерние тени успели уже сгуститься до степени полного мрака, когда наш поезд начал осторожно спускаться с «Перевала» по крутому уклону. В воздухе тихо. Пробираясь вперед между двумя почти вертикальными откосами, поросшими густой чащей деревьев, мы едем теперь окруженные зелеными стенами, и здесь, на глубине десятисаженной выемки, спокойствие и тишина еще полнее, чем раньше.

Но, вот, поезд начинает принимать все более и более горизонтальное положение. Мы приближаемся к концу «Перевала». Взглянув назад, мы в темноте ночи уже не видим только что пройденного нами пути, и только по мерцающему в вышине далеко за нами огню сторожевого фонаря догадываемся о том, где стоял недавно наш поезд.

При спуске кой-где нам попадаются навстречу шалаши манз-рабочих, живописно расположившиеся близ полотна железной дороги в зеленом море густых ветвей. Кой-где