Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер

пор, серебристая лента впадающего в нее Сучана, зеленая долина этой реки и замыкающие ее у устья куполообразные горы — остались у нас далеко позади, окутываясь все более густой дымкой голубоватого морского тумана.

К полудню мы уже приближались к знаменитому некогда острову Аскольду, где в 1868 году разыгрался первый акт пресловутого, памятного еще и теперь старожилам «манзовского восстания охватившего всю южную часть Уссурийского края, от Владивостока до Никольского. Это было первое и, нужно полагать, последнее восстание манз», как оно известно по официальной терминологии.

В настоящее время, по прошествии более четверти века, немногие решаются по-прежнему так его называть и всему этому событию, в свое время немало всполошившему и обывателей и местную администрацию и положившему начало ныне укоренившемуся взгляду на манз, придают значение простого недоразумения.

Дело было, собственно говоря, в следующем. Когда в 1860 году русские заняли Уссурийский край и в порте Мей (port May), ныне бухте Золотой Рог, основали военный пост Владивосток, — то не только край, примыкающий к нему, был им совершенно неизвестен, но не были им даже известны ближайшие к порту острова, едва нанесенные на тогдашние морские карты. В ряду этих островов, никогда еще не посещавшихся русскими, был и самый большой остров залива Петра Великого, — остров Аскольд, хотя он и отделяется от материка лишь нешироким проливом и отстоит от Владивостока всего на расстоянии нескольких часов пути. Спустя семь лет после присоединения края (именно в 1867 году) до русских властей дошел слух о том, что на соседнем острове Аскольде давно уже разрабатываются манзами золотые прииски; мало того, тогда же стало известно, что двое владивостокских обывателей тайно доставляют на прииски необходимые припасы в обмен на добываемое там манзами золото и ведут довольно оживленную торговлю золотым песком, сбывая его в Маньчжурию.

Понятно, такой порядок вещей не мог быть терпим в благоустроенном государстве и манзам приказало было убраться с острова.

Читатели помнят, однако же, из предыдущей главы, в каком положении находилось до последнего времени манзовское население на территории Уссурийского края: манзы жили здесь строго организованными общинами, управлялись своими выборными старшинами, беспрекословно подчинялись маньчжурским властям, творившим здесь, на русской территории, суд и расправу над ними, без всякой помехи со стороны кого бы то ни было. Благодаря такому положению вещей, длившемуся не год и не два, в глазах манз авторитет маньчжурских властей остался по-прежнему, т. е. как и до Пекинского трактата, непоколебимым, и многие из них, как говорят, даже не подозревали, что живут на русской земле и должны в своих действиях справляться с велениями и желаниями русских властей.

Естественно, что объявленное при таких условиях манзам запрещение появляться на острове было встречено ими, как ни на чем не основанное вмешательство чуждой им власти, и в 1868 году, с открытием навигации, они не преминули еще в большем количестве (предыдущий год был очень удачен для золотоискателей) явиться из пограничных провинций Маньчжурии на остров для промывки золота.

К острову послана была из Владивостока военная шхуна «Алеут». «Неизвестно, — говорит один из летописцев молодого Южно-Уссурийского края, — что послужило ближайшей причиной столкновения, но на берегу манзы убили двух матросов с отправленной туда шлюпки, а остальных начали преследовать ружейным огнем. Затем, напуганные ядрами шхуны и предстоящим возмездием за убийство, золотоискатели всей массой бросились через пролив «Стрелок», отделяющий от материка Аскольд, — на самый материк. В виду их один из захваченных манз был повешен на рее». «Но даже эта заслуженная кара, — продолжает современник всех этих печальных событий, — едва ли была уместна в данном случае, принимая во внимание отсутствие на берегу каких бы то ни было предупредительных мер, чтобы сдержать буйные порывы и без того озлобленной толпы, не имевшей продовольствия и поставленной самыми обстоятельствами в положение затравливаемого зверя. Результатом этого было то, что, пробираясь назад за границу, золотоискатели сожгли три русских деревни (селения — Никольское, Суйфунское и Шкотово) и два поста»... «По реляциям, — продолжает он, — войска где-то выдержали с этой шайкой целое сражение; на деле же была безвредная перестрелка, ничем не кончившаяся по дальности расстояния, и золотоискатели благополучно выбрались из пределов Уссурийского края».

Орочонское поселение

«Таково, — говорит современник, — интимное содержание упомянутого эпизода, облеченного исторически в формулу «манзовского восстания». хотя оседлое население не принимало в нем никакого участия. Во Владивостоке 18 человек манз одновременно были преданы полевому суду и расстреляны. Город, хотя и не был тронут, тем не менее волнение в нем было весьма волико: шхуна «Алеут» ежедневно, после заката солнца, на ночь забирала детей и женщин и отходила дальше от берега, а утром снова спускала своих пассажиров... На случай же обороны поста образовался отряд волонтеров, причем в мутной воде не обошлось, к сожалению, и без соответствующего рыбака: один из волонтеров, пользуясь общим возбуждением, начал прямо с корыстными целями грабить и преследовать совершению невинных китайцев, особенно тех, с которыми имел свои личные счеты»...

Таков простой и беспритязательный рассказ современника (подтверждаемый, замечу, во всех подробностях другими старожилами, с которыми я имел случай беседовать по этому поводу), не оставляющий, но крайней мере, ни в ком сомнения, что мирное китайское население было ни при чем во всей этой передряге. Однако же, для манз события 1868 года не прошли бесследно идо настоящего времени. С легкой руки покойного Пржевальского, которому «манзовское восстание» дало повод высказать ничем не подтверждающееся мнение, что все манзы вообще одушевлены ненавистью к русским и не подают никаких отрадных надежд в грядущем, — среди местных обывателей, на основании того же источника, начала, мало-помалу складываться легенда о тысячеруком, тысячеглазом хун-хузе, руками и глазами которого является все манзовское население, живущее в крае, и начали укрепляться убеждения, что всякий манза — прежде всего разбойник («хун-хуз»!), заклятый враг русского.

Практических последствий этого было и есть немало. Так, например, немалое число скрытых преступлений было приписываемо местным манзам, тогда как действительные преступники, по всей вероятности, находились в собственной же русской среде. С другой стороны, упомянутый взгляд на манзовское население «дал повод ко многим противозаконным деяниям, имевшим, якобы, легальную подкладку, или же признававшимся мерами необходимости по отношению к манзам, в силу вышесказанных их, будто бы, качеств»... «Под ту же сурдинку пелось здесь в крае немало патриотических песен, и немало создавалось всякого рода проектов, преследующих, под видом необходимого вытеснения из края китайцев, самые эгоистические цели единичной эксплуатации и наживы»...

Все это десять