Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер

Процесс этот обыкновенно, нужно заметить, совершается следующим образом. По прибытии переселенцев на пароходах Добровольного флота во Владивосток, семьи их временно поселяются в переселенческих бараках (простых деревянных строениях, расположенных на берегу Золотого Рога), — а главы семей и хозяйств разбредаются по краю для отыскания подходящих для себя мест в районах, отведенных под поселения и добычи приемного приговора. И, вот здесь-то, собственно говоря, и начинается область таинственного для них.

Оказывается, что крестьяне, ранее поселившиеся в данной местности, считают себя хозяевами не только своих душевых наделов, но и полноправными и бесконтрольными распорядителями всего того участка земли, который прирезан к их селению для заселения в будущем. Исходя из этого, старожилы обусловливают выдачу приемного приговора, помимо неизбежных магарычей («приемного» — как здесь выражаются), еще и довольно чувствительными «вступными платами», не только противозаконными, но подчас и разорительными для новоселов. Утверждают, что в некоторых селениях существуют даже особенные «приемные таксы», их же «не перейдеши»; называют даже селения, в которых они установлены (напр. Спасское, Жариково, Прохорово, Ключики, Воскресенское, Монастырище, Дмитровка, Халкедон и др); указывают даже размер «вступной платы» (она колеблется между 25 и 250[128] рублями, в зависимости от качеств почвы, близости к главному почтовому тракту, большей или меньшей отдаленности от линии строящейся Уссурийской жел. дор. и т. п.).

В 1893 году мне приходилось, например, слышать, что некоторые селения, расположенные близ линии строившейся еще тогда жел. дороги, вовсе прекратили на время прием новоселов-переселенцев в свою среду, рассчитав, что с началом эксплуатации железнодорожной линии можно будет в два-три раза повысить установленный раньше размер «вступной платы». Тогда же передавали, например, и такой случай. Некий Федор Скоробогатов, крестьянин-переселенец, поселился на участке земли, отведенном под поселение в несколько десятков дворов. Прожил он в одиночестве на этом участке, кажется, около года. На следующий год начали появляться новоселы, только что прибывшие из Европейской России. Место, на котором поселился Скоробогатов, им понравилось, и тогда этот единственный житель поселения, следуя традициям, установленным в окрестных селениях, начал выдавать им «общественные» приемные приговоры, взимая «вступную плату» с каждого новосела в размере 35 р. конечно, в свою пользу, за отсутствием общественной кассы...

Удивительно в этой почти сказочной истории не то, конечно, что Скоробогатов грубо эксплуатировал новоселов, а то именно, что новоселы настолько мало были осведомлены о своих правах в новом крае, что безропотно поддавались на такое явное злоупотребление и без протеста и даже, как говорят, «с удовольствием» вносили свои лепты Скоробогатову.

Как сообщила, впрочем, в том же году одна из местных газет «этому безобразию положил конец пристав Ханкайского участка, как только до него дошла об этом весть».

Все эти секреты и неожиданности немало, конечно, омрачают жизнь новоселов-переселенцев; бывают даже случаи, что некоторые из них, не устояв в борьбе с новыми условиями, вынуждены возвращаться обратно в Европейскую Россию или отправляться на заработки во Владивосток или на линию железной дороги. К счастью, жители Сучанской долины находятся в более благоприятных условиях, чем очень многие другие новоселы, живущие в северных районах Южно-Уссурийского края (Суйфунском и Ханкайском) и, в общем, выходят победителями в борьбе с незнакомыми им климатическими и почвенными условиями, с посещающими их изредка стихийными бедствиями и даже в борьбе с донимающим их бездорожьем, препятствующим или сильно затрудняющим сбыт даже тех продуктов, на которые существует спрос на главнейшем из местных рынков, — Владивостоке. И своей победой они обязаны ничему другому, как своему упорному труду и плодородию местной почвы, одной из лучших почв Южно-Уссурийского края, вознаграждающей их труд, несмотря ни на какие неблагоприятные влияния и не смотря ни на какие помехи.

В ближайшем будущем положение сучанцев должно, по всем вероятиям, сделаться более прочным, благодаря недавно открытым здесь в падях, примыкающих к Сучану, залежам каменного угля. Сучанцы рассчитывают, главным образом, на то, что с началом правильной эксплуатации угольных богатств, улучшатся существующие пути сообщения и откроется на месте рынок для сбыта их продуктов, теперь зачастую непроизводительно лежащих в амбарах и сараях. Оправдаются ли их надежды — покажет, конечно, будущее.

Уголь открыт был здесь всего восемь-девять лет назад и притом совершенно случайно. Недалеко от селения Новицкого давно уже пользовалась известностью в качестве лучшего места для охоты за пантами так называемая «Оленья Надь». В 1887 году председатель «Общества изучения Амурского края» (во Владивостоке), г. В. П. Маргаритов, в бытность свою на морском побережье Сучанской долины, куда он командирован был Обществом для осмотра угольных обнажений, случайно столкнулся с охотником-манзой, промышлявшим пантов в «Оленьей Пади». Из беседы с охотником г. Маргаритов узнал, что в устроенной (в помянутой «пади») первым лудеве (т. е. звероловной яме) им давно уже обнаружено присутствие угля. Отправившись туда в сопровождении манзы, Маргаритов убедился в правильности его рассказа. В следующем (1888) году в край прибыл инженер-геолог горной экспедиции, г. Д. Л. Иванов, ближайшей практической задачей которого было производство изыскания, при помощи геологического изучения края, благонадежных месторождений каменного угля для потребностей нашего тихоокеанского флота. Пользуясь указаниями г. Маргаритова, г. Иванов произвел подробный осмотр лудевы и, убедившись в хороших качествах угля, в следующем (1889) году приступил, во главе южно-уссурийской горной экспедиции, к производству разведок.

Затруднений на этом пути экспедиции пришлось встретить немало. Место было тогда (т. е. всего семь-восемь лет назад) совершенно пустынное; не только «Оленья Падь», но и все места, прилегающие к ней, представляли собой глухую тайгу. Экспедиции приходилось местами буквально продираться сквозь чащу густо-сплетенных деревьев. Все это затрудняло не только производство разведочных работ, но и самый осмотр местности, окружающей падь. Приходилось с оружием в руках, на случай встречи с тигром или красным волком, отвоевывать каждый шаг у глухой, непроницаемой тайги, и теперь еще кишащей хищниками, от времени до времени заглядывающими на площадь разведок.

Около двух лет пришлось экспедиции провозиться в тайге, пока, наконец, она настолько раздвинула ее, что получила возможность беспрепятственно заняться своими прямыми обязанностями. Более подробные и тщательные изыскания и исследования, произведенные экспедицией в течении двух следующих лет, не обманули первоначальных предположений начальника экспедиции: в «Кедровой» шахте открыт был так называемый полуантрацит, т. е. антрацитовый уголь не спекающийся, переходящий далее к северо-востоку в кардифный и еще далее — в прекрасно-спекающийся длиннопламенный сухой уголь. Уголь этот был испытан на фрегате «Память Азова» и дал хорошие результаты: плотность, чистота, бездымность, большая экономия по сравнению с японским углем, которым до тех пор отапливались суда нашей тихоокеанской эскадры, указывали