Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер

неизбежную гибель, то в глубине края, подальше от морского прибрежья, есть еще значительно большие лесные пространства, идущие к северу сплошной полосой в тысячу и более верст, в которые не ступала еще даже нога «тайного» манзы и куда не заглядывал даже самый смелый, отважный и дерзкий из китайцев-промышленников, — искатель женьшеня.

Нужно, однако же, надеяться, что этот-то лес уже уцелеет и не сделается жертвой безрассудного хищника, топором и огнем ополчавшегося до сих пор на прибрежные вековые леса.

К утру следующего дня я был уже близ Сучана.

Необычное зрелище открывается путнику, когда он подъезжает к этой долине. Обыкновенно в крае приходится странствовать десятки, а иногда и сотни верст, пока на пути встретится одинокая деревушка или чаще всего — хуторок и заимка. Между тем, здесь, когда тарантас въехал на возвышение, взору моему открылся ряд деревень (около пяти), расположенных в обширной зеленой долине, недалеко одна от другой, на берегу извивавшейся серебристой лентой реки, от которой долина получила название.

Глядишь на стройные ряды хижин и надворных построек, на обработанные поля, огороды, опоясавшие их, на необычное движение между деревнями по проселочным тропам и колесным дорогам и совсем забываешь, что тебя окружает глухая тайга и что эта долина со всеми её поселениями является лишь микроскопическим «культурным пятном» на всем необъятном пространстве тайги.

Вид на живописную сучанскую долину особенно красив с устья реки, с того именно места, где находятся два грандиозных конусообразных купола гор. Вид отсюда, с вершины скалистого купола, необыкновенно хорош. Я взбирался на третий день по приезде на одну из этих вершин, и впечатление, произведенное на меня той панорамой, которая мне открылась оттуда, до сих пор еще сохраняется в моей памяти во всех своих мельчайших деталях.

Прямо на юг, через зеленые скаты исполинских гор и холмов, взор мой падал на синее (Японское) море, расстилающееся далеко вдали за пределами видимого горизонта, позади залива Америка с бухтой Находкой.

С запада высятся величественные горы, нагроможденные друг на друга и словно висящие над зеленой Сучанской долиной. К северу тянется неширокой полосой плодородная долина Сучана. По средине её серебряной лентой вьется Сучан. На его берегах там и сям желтеют деревни, точно вкрапленные в зелень небольшими желто-белыми пятнами.

К востоку опять тянутся горы, поросшие дремучими лесами. Дальше, за этим возвышенным на востоке краем долины, — предел культурных поселений окраины. Там, за поросшими частым лесом холмами — царство вековечной тайги, непроницаемой, необъятной, бесконечной, вплоть до Амура на севере и пролива Геннадия Невельского (Татарского) на востоке. Там на тысячи верст землю скрывает от солнца вековая тайга, — такая густая, что, кажется, по её зубчатой, волнистой поверхности можно пройти от моря до моря, не рискуя встретить прогалины на всем этом пути. Там — царство тайги, царство барсов и тигров, но в то же время и царство сулеи[117] и женьшеня, царство «тайных» манз и грандиозных палов.

Дальше к северу прекращается даже владычество манз. Путь, преграждают им там исполинские «Теплые горы» — колоссальный хребет «Сихотэ-Алиня», прорезывающий собой весь край от маньчжурской границы до далекого, сурового и неприветливого «Студеного моря» (Охотского). У подножья этих гигантских твердынь нога человека еще не топтала травы, нож его еще не рубил там деревьев, огонь его там не жег еще мощных лесов, и окрестные горы, ущелья, лощины и пади никогда еще не оглашались звуком выстрела, из ружья отважного смельчака. Никто — ни манза, ни русский — забредать туда еще не дерзал. Только лукавый и свирепый зверек. быстрый соболь, завлекший когда-то на берега океана вольных казаков с далекого русского запада, — только этот зверек там безраздельно царит и охотится у подножия «Теплых гор».

По ту сторону их — уже царство инородцев; орочонов, гиляков и гольдов, этих первых обитателей края, уже вымирающих ныне. Там, у этих первобытных обитателей уссурийской тайги еще царит беспросветный мрак и невежество. Луч современной цивилизации еще не проник в это глухое, темное царство. И кто знает, проникнет ли? Вымирание инородцев идет очень быстро.

Семья орочонов

Европейцы, с каждым годом все более и более заполоняющие весь этот край, не дали еще им ничего, кроме водки и кабалы, взамен отбираемой у них пушнины.

На всем этом огромном пространстве безлюдной тайги культурные пункты попадаются только местами, у северо-восточного побережья Японского моря и одним из главных, если не единственным таким населенным пунктом на всем северо-востоке Уссурийского края являются окрестности залива Св. Ольги (и смежных с ней бухт), находящегося в 204 морских милях пути к северу от Владивостока. Но и этот пункт можно считать культурным только вследствие бедности нашей разговорной терминологии. В действительности, несмотря на то, что русские деревушки, раскинутые там, существуют уже с 1864 года (сюда переселились тогда с нижнего Амура крестьяне, отставные солдаты и несколько ссыльнопоселенцев с острова Сахалина; во всех 4-х деревнях в 1868 г. считалось 257 д. обоего пола), — культурная жизнь там только в зародыше, и весь этот край представляет собой настоящий глухой угол, несмотря на все плодородие своей почвы, богатство морских берегов и богатейшие залежи минералов.

И главной причиной этого является то, что все эти поселения совершенно отрезаны от всех прочих населенных пунктов Уссурийского края глухой тайгой. Сообщение со всем остальным миром поддерживается только пароходом «Байкал», заходящим сюда по пути из Николаевска на Амуре во Владивосток и обратно. Это случается, конечно, не часто: недели и месяцы проходят иногда в ожидании этого парохода. Другого сообщения с этим забытым углом нет.

Правда, туда можно пробраться сухим путем, но это составит уже более 500 верст вьючного пути де Владивостока (колесной дороги еще нет, только в 1894 году. т. е. три года назад, начали строить ее[118] простой тропой в тайге, и, по словам лиц, испытавших этот способ передвижения, он отличается такими трудностями и неудобствами, что его, поистине, можно назвать подвигом.

Зимой же, конечно, нечего и думать о каком бы то ни было сообщении. На весь долгий зимний сезон жизнь здесь совершенно замирает. Даже почта не всегда получается и не всегда отправляется отсюда местными властями (ольгинским приставом и находящимися здесь на посту военным отрядом). В крайних только случаях ее отправляют во Владивосток на лыжах.

Если бы речь шла о побережье Берингова моря, о земле чукчей, олюторов, или даже, наконец, о Камчатке[119], то такое забвение можно было бы, конечно, и объяснить и попять; но,